Эрих Кош - Избранное

Близился вечер, когда палата вновь опустела. Больные лежали на своих кроватях, обессиленные, унесясь в мыслях от всех своих горестей к своим близким. Измученные и опустошенные разговорами, от которых отвыкли, они подремывали, прикрыв глаза. Только девушка на своей постели возле двери бодрствовала и не знала, чем бы ей заняться. Она сидела, какое-то время шуршала конфетами, которые ей принесли приятельницы, рассматривала газеты, разговаривала сама с собой, разглядывала снимки киноактеров. Но поскольку не было никого, кто бы разделил с ней ее развлечения, она шумно отложила все это в сторону, какое-то время рассматривала себя в карманное зеркальце и проделывала со своим лицом какие-то манипуляции, а затем стала вздыхать от скуки вместе со всеми больными, которые делали это от своих бед и печалей. Наконец, вспомнив, включила транзистор. Поймав передачу эстрадной музыки, прижала коробочку к уху, словно прислонившись в танце головой к партнеру, и принялась раскачиваться на кровати, которая под ней скрипела в такт музыке.

Больным, которые давно бы уж заснули, мешала ее возня, словно назойливые мухи садились на пос и щеки, и они то и дело сдували что-то и судорожно дергали головами. Уже все успокоились в соседних палатах, никто больше не ходил по коридору, и предвечернюю дремоту нарушала только музыка транзистора, который девушка запустила на полную мощность. Была бы хоть народная мелодия, еще как-нибудь можно было бы выдержать и под ее напевность даже задремать. Но этот барабан и выкрики терзали женщин и поминутно заставляли их приподниматься на локтях. Они смотрели в сторону девушки, которая развлекалась, словно и не замечала их, да еще принялась насвистывать и подпевать.

Санитарки были далеко, по своим комнатам, и никто не вышел в коридор. Некому было унять и утихомирить девушку, и больным наконец не осталось ничего иного, как самим попытаться это сделать.

— Детка!.. Доченька!.. — тихонько окликнула ее тетка Савка как самая старшая в комнате. — Ты бы чуть потише. Не могу заснуть.

— Да пусть она совсем выключит! Сейчас не время музыке! — разволновалась толстая малярша, а за ней тотчас вступила и ее худосочная соседка:

— Голова раскалывается от этого рева!

И вот, совсем как в трамваях и автобусах, когда ссора начинается от одного-единственного слова и распаляется от случайного замечания, женщины приподнялись на локтях и загалдели в полный голос: что это, мол, больница, где существует порядок, что можно и чего нельзя, что это не место для танцев и веселья и неизвестно еще, что она завтра да послезавтра выкинет, если уже сегодня такое вытворяет.

Толстушка, на которую внезапно обрушилась со всех сторон брань, подняла руки вверх, словно сдаваясь или пытаясь защититься. В первое мгновение она растерялась, приглушила радио, а затем, оправдываясь, догадалась выкрикнуть:

— Что вы на меня напали! Я не виновата! Это мне доктор прописал как лекарство!

Затем самоубийца окончательно пришла в себя и, покраснев, вдруг добавила дерзко и с вызовом:

— Что вам от меня надо? Я не то, что вы! Я здоровая! Молодая! Мне жить нужно!

Она схватила транзистор, опять усилила громкость до предела и решительно поставила его перед собой на тумбочке, словно кулаком по столу стукнула.

Больные только обессиленно опустились на свои постели и умолкли, стиснув зубы, чтобы не были слышны их стоны.

Дом на море всегда был моей заветной мечтой. Где-нибудь на юге, в уютной тихой бухте, окруженный маслиновой рощей, вдали от людей и жилья. Узкая полоса песка на берегу, словно белый кант на отложном воротнике матроски. Одинокая лодка, вытащенная на отмель, одинокая птица реет над морским простором, взмывая плавно ввысь и вертикально опускаясь, и неподвижный бор, устремивший к небу темные вершины. Сушатся на песке растянутые сети, женщина, хлопоча по хозяйству, выходит из каменного рыбацкого дома и снова скрывается в нем. Лица ее не видно, не слышно ее шагов. Тишина уединения, умиротворение и благостный покой.

Не знаю, откуда я взял эту картину. Может быть, она всегда была в моем сознании видением человеческого счастья, как будто я в том краю когда-то уже жил в какой-то своей прежней жизни.

Я стоял в дорожной пыли. Слева от меня — каменная ограда с растущей из нее корявой, опаленной зноем смоковницей. Справа — высокий куст дикого шиповника, усыпанный красными цветами. Поодаль застывшим пограничным столбом вознесся гордо к небу черный одинокий кипарис. В ушах отдается звоном стрекотание цикад, а прямо передо мной глазам открывается маленькая синяя бухта с пустынным пляжем в окаймлении тонкой бахромы морской пены, с маслиновой рощей и сине-красной лодкой, вытащенной на берег.