Дональд Крик - Мартин-Плейс

Вопли джаза куда-то отодвинулись, не в силах соперничать с этими словами, и Дэнни уже собирался вновь перечитать их, но тут отец посмотрел на него поверх очков и сказал:

— Твоя мать уже скоро вернется из церкви, — и покосился на часы на каминной полке.

Музыка оборвалась на визгливой ноте, и Дэнни подошел к приемнику, чтобы убавить громкость. Пронизанный радостным волнением, он взял книгу и сказал:

— Вот послушай: «Человеческая натура — это не машина, которая строится по определенному образцу, чтобы выполнять определенный вид работы, но дерево, которое должно расти и развиваться согласно со стремлением внутренних сил, делающих его живым».

Он еще ни разу не пытался общаться с отцом или с матерью через посредство идей и теперь увидел на лице Денниса только недоумение. Не надо было делиться этим, подумал он, и радостное настроение начало медленно угасать.

Опустив газету, Деннис сказал:

— Тому, кто это написал, сынок, не приходилось зарабатывать себе на жизнь, ясное дело. Не хочешь, чтобы тебя уволили, так выполняй, что тебе велят. И все тут.

— Ты ошибаешься — он как раз работал.

— Ну, так нечего ему было огород городить. И бьюсь об заклад — пользы он от этого никакой не получил. — Деннис раздраженно зашуршал газетой. — Вот и я тоже иной раз отведу душу. Но у меня-то никогда не было случая найти себе что-нибудь получше. Ну, а вот ты нашел. Так зачем тебе читать такую ерунду? Брось-ка ты это занятие. Работа у тебя легкая, с будущим. Только торопиться нечего. Тише едешь — дальше будешь, — добавил он поучительно. — Не спеши, научись ладить с начальством. Я ведь тебе это уже говорил.

Дэнни закрыл книгу.

— Ладно, — сказал он. — Пойду, пожалуй, погуляю.

Его отец смягчился.

— Оно куда полезнее, чем торчать тут, уткнув нос в книгу.

Деннис устроился в кресле поудобнее. Когда Дэнни вышел из комнаты, вслед ему понеслись вопли радио.

Вечер на Токстет-роуд был тихим и теплым: он выжимал благоухание из чахлого вьюнка на заборе, делал сумрак голубым и легким, распахивал окна, выманивал людей на крыльцо. Босоногие дети играли в озерах света под фонарями, будоража мглу криками и смехом. Крутилась веревка, по асфальту ритмично шлепали подошвы, звонкие голоса распевали:

Тетка Мор возле гор

Выметает щеткой сор…

Дэнни улыбнулся, обходя прыгающих, и еще долго слышал их смех.

— Добрый вечер, Дэнни! Это же Дэнни О’Рурк, верно? — окликнул его старик, опиравшийся на калитку.

Дэнни остановился.

— Да, это я, мистер Кассел.

— Я так и подумал. — Билл Кассел посасывал трубку, положив локти на калитку. — Вырос ты, Дэнни. А помнишь, играл на улице, совсем как эти ребятишки? Мне говорили, что ты теперь уже работаешь в конторе.

— Да, это так, мистер Кассел. В страховой компании «Национальное страхование».

— Вот и хорошо, Дэнни. Приятно видеть, как молодой человек становится на ноги. Вышел погулять, а?

— Да. Вечер очень хороший.

— А под ручку с девушкой будет и еще лучше, а? — старый Билл усмехнулся, кивая черной бархатной шапочкой.

Дэнни вдруг сообразил, что сколько он ни помнит Билла Кассела, тот всегда был дряхлым стариком.

— Таких вечеров будет еще немало, — сказал он, чтобы что-нибудь сказать.

— И девушек, чтобы гулять с ними под ручку, а? — старик снова усмехнулся, довольный своим ухарством.

— Вполне возможно. — Дэнни улыбнулся ему в ответ. — Ну, я пошел. До свидания, мистер Кассел.

— До свидания, Дэнни. Желаю тебе удачи, мальчик.

Мимо тесного строя домов, по узким тротуарам и асфальтовым площадкам для игр, мимо «Лопаты и Капусты», спортклуба Джека Салливена и бакалеи старика Митфорда — удачи тебе, Дэнни! Легкий ветерок, ласковое тепло, томление одиночества — удачи тебе, мальчик!

Старик угадал ее, распознал эту потребность прожить вечер сполна — но не на этих улицах, не в мучительном безмолвии тоски и ожидания… С тех пор как они отпраздновали успех Полы в ночном клубе Принса, прошло три месяца. Это была их первая встреча с тех пор, как Пола ушла из «Национального страхования».

Пола, упоенная своей победой, была необыкновенно весела и оживленна.

Он ждал ее на Кинг-стрит немного смущаясь своего вечернего костюма, и когда она вышла из такси, шурша шелком, и поцеловала его со словами: «У-ух! Не узнаю этого человека!» — тон вечеру был задан — как это бывает во сне — всеми прежними мечтами.

Но в незнакомой обстановке фешенебельного ночного клуба он ощутил робость, грозившую отнять у вечера частицу блеска, а преодолев ее, вынужден был преждевременно дать волю той стороне своей натуры, которой по плану предстояло ждать этой свободы еще долго.