Дональд Крик - Мартин-Плейс

— Но послушайте, Эдит! Он же был самозванцем. Притворялся человеком другого круга, лишь бы втереться к вам в доверие. Он ведь понимал, что иначе у него ничего не выйдет. В конце, несомненно, произошло что-то серьезное — такого исхода я, конечно, не ждал. Возможно, все дело в этой краже. Я поговорю с Рокуэллом. И если вором оказался он, вы заговорите по-иному, я знаю!

Он волновался, он добродетельно негодовал. А Эдит только удивилась собственному равнодушию: пусть даже Джо и украл — это не имело ни малейшего значения, потому что она интуитивно угадывала причины, которые могли толкнуть его на такой поступок. Почему-то он стоял вне обычных мерок и не мог быть виноват.

— Мне кажется, для меня это ничего не изменит…

— Не будьте упрямой, Эдит! — перебил он. — Изменит, и вы это знаете. Вор всегда вор, и другого названия для него нет.

Враждебное чувство к нему становилось все острее.

— Для вас, Ральф, существует только черное и белое. Все разложено по полочкам! Вероятно, вам никогда и в голову не приходило, что факты способны лгать. Вы даже не подумали, что мне могла быть известна правда. Правда особого рода. Так оно и было. Я знаю, что настоящий Джо был именно таким, каким знала его я, а обманывал он всех остальных. Вот где он лгал, Ральф, и вы его разоблачили. — И, внезапно поняв, что стояло за случившимся, она почти закричала: — Какого черта вам понадобилось вмешиваться, Ральф? Почему вы не пришли сначала ко мне? Я сумела бы его спасти, слышите? Я спасла бы его.

Она плакала горькими и злыми слезами. Морган, стиснув в руке трубку, растерянно смотрел на нее: он утратил и властность и уверенность в себе. Это была не кокетливая маска, не «нет», означающее «да», а болезнь, которую он не мог даже распознать, не говоря уж о том чтобы вылечить.

— Я не понимаю вас, Эдит, — сказал он угрюмо. — Вы пытаетесь поставить меня в положение виноватого. И не в первый раз. В глубине души вы всегда относились неприязненно к моей практичности. Ну ладно. Но к чему обрекать себя на мученичество? После смерти Бэзила вы позволили мне заботиться о ваших делах. Так почему же, если для вас были приемлемы мои советы, не могу оказаться приемлемым я сам? Подумайте об этом, Эдит, — настаивал он. — Нам ничто не мешает провести счастливо оставшиеся нам годы. Ведь вам многое хотелось бы увидеть: знаменитые картины, соборы и прочее в том же духе, так не упускайте этой возможности; Быть может, вам в последний раз представляется случай получить что-то от жизни, вместо того чтобы до конца своих дней прозябать в этом… в этом углу.

Эдит не пошевелилась. Она вспоминала. Картины, соборы и прочее… но с Ральфом? Тоскливое преображение в любимую болонку: она вынуждена терпеть его грубоватую снисходительность, неуклюжие попытки угодить ей. И все это время сознавать, что ее эстетические вкусы — в его глазах только причуда, что их связь — лишь навязанная ей постылая роль, подобие правды, скрывающее ложь. Вот так жил Джо — год за годом, пока не познакомился с ней. Она вдруг увидела всю жестокую честность его смерти и вздрогнула. Она взглянула на Моргана. Его глаза стремились подчинить ее, как его голос — соблазнить обещаниями.

— Я устала, Ральф, — сказала она. — И мне очень тяжело. Простите, но мне хотелось бы, чтобы вы ушли.

Через три месяца после смерти Риджби Арт Слоун стал счастливым отцом и в течение целого дня купался в лучах дружеского внимания, к которому он в «Национальном страховании» не привык.

Престиж отцовства, теплые рукопожатия, приглашения выпить вместе в конце концов породили в нем ощущение, что и он что-то значит там, где до сих пор либо сидел, стискивая зубы за ширмой усердия, либо — в обеденный перерыв — уходил от всего в газету, в отчет о последних скачках.

Хотя с чужеродностью Арти все давно свыклись, ее отнюдь ему не прощали, и перетасовка после смерти Риджби забросила его, так сказать, за черту прилива, где ему теперь предстояло тихонечко гнить до скончания века, ибо рассчитывать, что кто-нибудь захочет извлечь его оттуда, явно не приходилось.

Пегги уже вскоре после свадьбы почувствовала бесперспективность его работы, но в открытую они поговорили только, когда она спросила, скоро ли он получит повышение. Арти сообщил ей, что у его сослуживцев в ходу как раз такая шутка. Если один парень скажет другому. «Так когда тебя сделают повыше?» — это смешно, ясно? И они оба хохочут.

Пегги не поняла, что тут смешного, и принялась его пилить. Тогда он заявил, что даже умирай он с голоду, он все равно не попросил бы у этих сволочей паршивой прибавки в паршивые десять шиллингов.