Дональд Крик - Мартин-Плейс

— Странное происшествие, Джо. Что бы вы посоветовали?

Нечаянная ирония этих слов глубоко задела Риджби. С какой стати должен он давать советы? В первый раз за все это время им понадобился его совет.

— Для меня это неразрешимая загадка, — сказал он, бросая им безмолвный вызов. — Насколько я могу судить, следует обратиться в полицию.

Управляющий кивнул.

— При данных обстоятельствах они могут допросить только Джаджа и вас. Но черт меня подери, если я представляю, что вы оба можете им сказать. Однако все-таки подождите, пока они не явятся.

Риджби ждал, прикидывая, какие улики против него могут они найти. Да никаких… Разве что квартира — единственное излишество, которое он себе позволил. Но отнюдь не такое большое, чтобы толкнуть на преступление. Могла возникнуть и другая улика — если вдруг Джадж припомнит, что как-то забыл ключ в замке сейфа. Однако бедняге Лори придется достаточно скверно и без того, чтобы он еще признавался в подобном упущении. Риджби продолжал неторопливо работать — машинально, думая о своем. Он почти притворялся, что работает. Но притворяться придется недолго, решил он, и совсем перестал писать, словно прислушиваясь к собственным шагам, в последний раз замирающим в коридоре.

Кабинет Рокуэлла показался Дэнни огромным: письменный стол с резными краями и чернильным прибором из черного дерева с инкрустацией, кожаные кресла, ковер, широкие окна с гардинами, портрет сэра Бенедикта Аска в пожилом возрасте на одной стене и пейзаж на другой — все это произвело на него впечатление чрезвычайной значительности. Здесь находились истоки, этот кабинет был символическим центром всего, что здесь существует и происходит, сердцем компании.

Рокуэлл улыбнулся ему. Его голос был ласковым.

— Доброе утро, Дэнни. Садитесь. Мы с вами еще не разговаривали, но я вас знаю. Вы мне известны как многообещающий молодой человек.

Внушительность манер и искренний интерес в тоне освободили эти слова от оттенка бездушной снисходительности. Рокуэлл откинулся в кресле, как бы подчеркивая неофициальный характер этой беседы. Он хотел бы только узнать подробности того, что произошло сегодня утром в банке.

— Вы были рядом с мистером Джаджем, когда он открыл сумку?

Они оба искали банкноты, ответил Дэнни и, припомнив недоумение и паническую растерянность Джаджа, подробно описал, как это происходило.

Управляющий кивнул.

— Конечно, это было для вас обоих потрясением. Это потрясение для нас всех. За всю историю «Национального страхования» впервые произошло нечто подобное. У нас над входом выбит девиз «Fide et Fiducia»», что означает «Верность и Доверие». Хотелось бы мне знать, задумался ли тот, кто взял эти деньги, кого именно он грабит. Полагаю, что нет. Вор никогда об этом не думает. А вы знаете, Дэнни, он ведь ограбил не просто большую безликую организацию, он ограбил людей, простых людей. Тех, кто у нас застрахован. Он, кроме того, ограбил нашу страну, потому что мы употребили бы эти деньги конструктивно, ей на пользу.

Дэнни кивнул. Рокуэлл не обманул ни одного из его ожиданий. Перед ним был человек, совпадавший с образом, созданным в его воображении, значительный человек, почти символ, неотделимый от всего, что воплощалось в «Национальном страховании».

Взяв сигарету из папиросницы на столе, Рокуэлл подумал, что этого мальчика, вероятно, гораздо больше волнует сенсационная сторона кражи, чем ее нравственная подоплека. Развивать эту тему не имело смысла. Он сказал:

— Ну, Дэнни, как вам нравится ваша работа?

Дэнни заколебался и вновь услышал слова Риджби, выражавшие его собственную внутреннюю потребность. Сердце его забилось, и он сказал:

— Та работа, которую я делаю сейчас, мистер Рокуэлл, мне не нравится, но я надеюсь, что позже она откроет передо мной возможность заниматься делом, которое мне понравится.

Затянувшись сигаретой, Рокуэлл спросил с недоумением:

— А почему вам не нравится ваша теперешняя работа?

Стоя у основания утеса, Дэнни поглядел на вершину: подъем на нее казался еще более трудным теперь, когда его предстояло начать.

— Слишком мало самостоятельности, — сказал он. — Это все механическая работа и очень простая.

«О наивность и порывистость юности!» — подумал Рокуэлл и едва удержался от вздоха.

— Сколько вам лет, Дэнни?

— Почти восемнадцать.

Управляющий кивнул. Он словно признал, что подобный возраст заслуживает обдумывания. А потом мягко спросил:

— Не кажется ли вам, что для самостоятельности у вас еще хватит времени?