Катя кивнула. Пошла на все таких же ослабевших, негнущихся ногах к себе в комнату, упала на диван
«Конец, конец, конец!!!» – крутилось в голове все громче и громче.
Вот и ответ на вопрос – совесть ли тебя зовет. Вот и ясность – страшная, ужасающая ясность, от которой никуда не спрятаться уже. Последний знак, последняя попытка позвать Катю к Себе – через отца Митрофана. Последнее предостережение перед… перед чем?
Как еще иначе это все объяснить? Почему отец Митрофан позвал ее сегодня? Значит, он все-таки прав Не она, со своей слабой верой в другого Бога, а он, он прав, он, проповедующий Бога карающего, он пытается Катю остановить в последний момент – через него сейчас действует Бог. Он прозорливый, он все узнал, узнал, что Костик сделал предложение, узнал, что вчера она была на рок-концерте, прыгала и скакала (во время всенощной под Казанскую, кстати!), а потом так старательно оправдывала свое отступничество, находила такие убедительные аргументы. Он все узнал! Он увидел, как глубоко, как страшно она пала, в какой она прелести, он – все такой же всемогущий отец Митрофан – хочет ее спасти, остановить на самом краю, уберечь свою духовную дочь от последнего, разрывающего все прежние связи шага От шага в новую жизнь – без Церкви. Он, вновь огромная черная скала, которую она вроде бы когда-то победила (наивная, наивная дура!), он вернулся куда более страшным, куда более сильным В последний момент, когда она уже думала, что сбежала, что освободилась, когда начала выздоравливать, он – который никуда не уходил вовсе! – протянул руку, взял ее за шкирку и поставил на место И разом поднялся вихрь в ее маленьком мирке, разом слетели со стен все яркие декорации, которые она намалевала, играя в свободу и любовь, и в обнажившихся черных стенах, вздымающихся до неба, отражаясь от этих стен, грохоча и бесконечно повторяясь, громче самого громкого рока, гремело, гремело, гремело: «Ну, побегали – и хватит!»
Она уже знала, что не пойдет. Не потому что считала его неправым, нет – теперь-то в его правоте у нее не было ни малейших сомнений Но она не могла уже повернуть назад Она понимала прекрасно – после последнего предостережения наступит конец. Не от новой жизни хотел уберечь ее отец Митрофан – он хотел спасти ее от смерти Потому что дальше будет смерть Потому что бессмысленна жизнь человека, который не желает каяться, который закостенел в своем грехе и прелести Но с этим отказом прийти она как будто согласилась на бой, битву – последнюю? Бросила окончательный, оформившийся вызов – кому? Богу? Или Страху? Решилась убить этого страшного змея, которого назвала совестью?
Из всех известных ей книг и сказок она помнила, что для победы над липким, отравляющим сознание страхом нужно решиться, нужно выйти один на один, лицом к лицу, нужно крикнуть, вызвать на бой и покончить раз и навсегда с этим чудовищем, но все герои, бросавшиеся с пращой на Голиафа, с голыми руками на дикого зверя, с мечом на скалу, с копьем на ветряные мельницы, имели главное – веру в свою правоту А у нее не было такой веры. Многолетняя – с детства – привычка не верить, не верить себе, своему сердцу, не доверять чувствам, ужас перед прелестью, гордостью, самомнением, так плотно пустивший в ее душе корни, – вот что не давало ей подняться.
Жизнь сама выпихнула ее на ристалище, ее, закрывающую в ужасе глаза и уши, не желающую никаких сражений, никаких подвигов, отчаянно кричащую – нет-нет-нет, но ей швырнули ржавый меч, бросили дырявый щит, на котором не было девиза – за что сражаешься ты, герой? Бороться – твое право, только помни, что борешься ты с Богом
Да, было как будто два Бога – Бог Страха и Бог Любви За Богом Страха стояло все – вся ее прошлая жизнь, вся строго выстроенная система Церкви, известные ей Святые Отцы и традиции, приход, отец Митрофан, родители, весь опыт жизни там, внутри, все карающие громы и молнии, адские муки, страшные истории о прельстившихся грешниках и еретиках. Бог Страха торжествовал, втаптывал, убивал, надвигался страшной черной скалой, непоколебимой и неумолимой громадой. За Богом Любви не стояло ничего, никого, кроме ее робкой, тонкой, как ниточка, надежды, веры в Того Христа, Который открылся ей однажды на Пасху, простирая с креста раскинутые для объятия всему миру руки За Бога Любви против Бога Страха За Бога Любви, в Которого нельзя было верить. За Бога Любви, Которого ты себе выдумала За твоего еретического Бога Любви.
«Я не могу по-другому, – только и повторяла она, – просто по-другому я не могу».
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу