Эдвард Резерфорд - Париж

Перед Бланшаром потянулась унылая улица Фобур-Сент-Антуан. Длинной каменной бороздой она вела от бедного квартала на запад, к далекому Лувру.

Бланшар пришпорил лошадь. Терять время было нельзя. Кто знает, может, он уже опоздал.

Сегодня рано утром он навещал одного ремесленника в Сент-Антуанском предместье, который стал одним из его первых пациентов, когда доктор только начинал практику.

Эмиль Бланшар был честолюбивым человеком. В первые годы правления Людовика XV, когда денежные дела Франции в недобрый час были поручены ловкому шотландцу по имени Джон Ло, страна пережила тяжелейший финансовый кризис, сравнимый с крахом «Компании Южных морей» в Британии. Дед Эмиля потерял все скромное фамильное состояние, а его отцу пришлось стать книготорговцем на левом берегу Сены. Чем меньше средств оставалось у отца, тем более грандиозными становились его либеральные идеи. Глядя на него, Эмиль твердо вознамерился обеспечить себе надежное положение в жизни и стал изучать медицину.

Достижения Бланшара не могли не вызывать уважение, особенно если учесть, что начинал он с нуля. Среди его пациентов теперь было множество богатых людей вроде де Синей, щедро оплачивавших его услуги.

Старик, которого он навещал этим утром, не мог заплатить ему много, но Эмиль никогда не отказывался лечить бедняков, чем весьма гордился. Он как раз закрывал свой саквояж, заканчивая визит, когда за ним прибежал его сын:

– Де Синей арестовали! Их экономка заходила, тебя искала.

– Куда их отвезли?

В Париже было много тюрем, куда помещали врагов революции.

– В Консьержери.

– Консьержери?

Значит, все действительно очень серьезно. Немудрено, что доктор торопился.

К молодой супружеской паре он испытывал особую симпатию. Голубки – так называл их про себя Бланшар. Ему известно было об их страстном желании иметь ребенка, и он очень им сочувствовал, когда пользовал Софи после первого выкидыша и затем второго. Однако он успокаивал де Синей:

– Я знаю множество пар, которые страдали подобным образом, а потом все устраивалось и у них рождалось многочисленное и здоровое потомство.

Сейчас же стоял совсем другой вопрос: удастся ли ему спасти их жизнь? Бланшар сомневался в этом. Очень сомневался. Однако продолжал напряженно думать, подгоняя лошадь.

Впереди показались руины старой Бастилии. Он приезжал к ней и в тот день, когда ее штурмом взяли толпы горожан. Ему было известно, что мятежники, разграбив накануне арсенал Дома инвалидов, пришли сюда за порохом, хранившимся в старой крепости. Почему-то в дальнейшем стали считать, будто целью штурма было освобождение из тюрьмы горстки престарелых преступников, по большей части мелких мошенников.

Если бы Бастилию захватили несколькими неделями раньше, хмыкнул про себя Бланшар, то успели бы выпустить на свободу маркиза де Сада.

От Бастилии его путь лежал на запад мимо ратуши Отель-де-Виль. За ратушей начинался Лувр.

Сколько счастливых вечеров провел он в этом квартале во время последнего восхитительного десятилетия старого режима! А если точнее, чуть севернее Лувра, в гостеприимных садах вокруг дворца Пале-Рояль.

Либеральный кузен короля, герцог Орлеанский, живший во дворце, открыл его огромные дворы и колоннады для всех, кто верил в просвещение и реформы. Его называли Филипп Эгалите – кто с издевкой, кто с восхищением.

Чего на самом деле хотел герцог Орлеанский? Некоторые считали, что он мечтал о республике, но ходило и такое мнение, будто его истинной целью являлся захват трона. В кафе и тавернах под теми колоннадами можно было обсуждать все, что угодно. Под протекцией герцога там же устроили типографии, где печаталась революционная литература. Наполовину университет, наполовину парк развлечений, Пале-Рояль стал грядкой, где взошли первые семена революции.

Но герцогу Орлеанскому это не помогло. Несколько лет спустя революционеры, собравшиеся в здании всего в нескольких десятках метров от Пале-Рояль, осудили его и отправили на гильотину – так же, как и его кузена-короля.

Бланшар считал, что ему повезло с профессией. Сам он придерживался республиканских взглядов, но умеренных. Он прожил бы и с конституционной монархией, если бы пришлось. Но если бы он заседал в Национальном собрании или в Конвенте, то где бы он сидел? Не с монархистами, это точно. Скорее всего, с жирондистами, объединившими большинство либеральных республиканцев. Рядом с радикальными якобинцами Бланшар ни за что не сел бы, в этом он был уверен. А если так, то со временем, по мере того как революция становилась все более и более радикальной, его самого послали бы на гильотину эти якобинцы, пробивавшие себе дорогу к власти. А теперь они и вовсе начали казнить своих.