Эдвард Резерфорд - Париж

– Они шли на гильотину с песнопениями, – рассказывал священник. – Все они – святые мученицы.

– Поистине мученицы, – сказал мужчина, а молодая дама согласилась с ним.

И оба они высказались в том духе, что это прискорбное происшествие и что несчастные не заслужили такой участи. Потом молодые люди пригласили священника зайти к ним в гости. Дама сказала, что старику явно нужно выпить чего-нибудь горячего.

– С капелькой бренди, – добавил мужчина.

Клоди вернулась туда, где ее ждала мать, и пересказала ей слово в слово все, что слышала в церкви.

– Проследи за ними, – велела ей мать. – Я буду держаться в стороне. Хорошо бы разузнать, где они живут.

Следить было несложно: престарелый священник не мог идти быстро. Трое вошли в дом, стоящий в квартале Сен-Жермен; это был особняк с двориком. Типичный дворец аристократа, как заметила вдова.

Нескольких вопросов в округе хватило, чтобы узнать фамилию владельцев. Хозяин таверны рассказал, что эта семья имела еще и замок в долине Луары, на западе.

– Интересно, – сказала вдова. – Ты иди сейчас домой, – велела она дочке, – а я вернусь попозже.

Вдова Ле Сур ходила быстро, а идти было недалеко: обратно к Новому мосту, по нему на правый берег и дальше на север к улице Сент-Оноре. Потому что именно там жил человек, которого она хотела видеть.

Дом, нужный вдове Ле Сур, принадлежал краснодеревщику месье Дюпле. Но поговорить ей нужно было не с Морисом Дюпле, а с его квартирантом. Как она и надеялась, тот был на месте.

Его комната была небольшой, но приятной: стены отделаны панелями, на тумбе маленький канделябр. За столом очень прямо сидел человек. Вдова слышала, что он не появлялся в Конвенте уже три недели. Кто-то говорил, что он заболел. Другие считали, что он готовит важную речь. Во всяком случае, выглядел он совершенно здоровым, и вдова заключила, что верно второе. Встречались они всего несколько раз, но, очевидно, он запомнил ее и знал, что она предана революции.

– Чем я могу быть полезен вам, гражданка? – спросил он.

Люди говорили, что он уродлив. Однако вдова не соглашалась с этим мнением. Его широкий лоб предполагал глубокий и быстрый ум, а выдающиеся вперед челюсти говорили о настойчивости.

Ростом он был невысок, но держался удивительно прямо, и это особенно нравилось вдове. Сказать по правде, у этой крупной женщины возникло желание подхватить его на руки и отнести к себе домой.

Но превыше всего был тот факт, что он был неподкупен, и об этом знала вся Франция. Он был чист и несгибаем. Может, мужчины вроде Дантона производят более сильное впечатление, громче говорят и более любимы, но одинокая фигура Максимилиана Робеспьера возвышалась над всеми ними.

Вдове не потребовалось много времени, чтобы поведать ему о старом священнике и молодой чете де Синь. Из их слов, произнесенных в церкви при Клоди, однозначно следовало, что они враги революции.

– Меня удивляет только то, – сказала вдова Ле Сур, – почему они до сих пор не арестованы.

– Раньше я уже слышал имя де Синей, гражданка, – ответил Робеспьер. – Думаю, за них заступился Дантон. – Он пожал плечами. – Возможно, ему заплатили.

Потом он умолк и, казалось, задумался. Вдова забеспокоилась, не счел ли он недостаточными сведения, добытые ею.

– Это еще не все, – снова заговорила она. – Он сказал священнику, что подговаривает крестьян своего имения присоединиться к мятежникам Вандеи. Его поместье как раз недалеко оттуда.

Конечно, это было ложью. Но вдова Ле Сур не чувствовала себя виноватой. Двое де Синей должны умереть, она была убеждена в этом. Ложь была просто средством к достижению этой цели – нечто вроде повозки, нужной, чтобы доставить человека к месту назначения.

Выдумав эту ложь, она всего лишь выполнила свой долг. Ведь она – хранительница революции.

– В самом деле?

Цепкий взгляд Робеспьера остановился на ней. Знает ли он, что она лжет? Вдова Ле Сур не могла этого понять, но предполагала, что он догадывается. Робеспьер медленно кивнул и произнес своим резким высоким голосом:

– Как вам, гражданка, наверное, известно, во время больших дебатов о том, казнить ли короля, я напомнил Законодательному собранию об одном очень важном факте. Я сказал тогда, что мы собрались не для того, чтобы судить короля, не для того, чтобы решить, в чем он виноват и в какой степени. Мы собрались ради более великого дела, а именно ради революции. К тому времени уже стало совершенно ясно, что, пока король жив, революции угрожают как силы внутри Франции, так и вне ее. Следовательно, простая логика диктует нам, что король должен умереть. На самом деле обсуждать было нечего.