Эдвард Резерфорд - Париж

– Мне будет очень-очень одиноко. Но… это же ее жизнь, а не моя.

Он предложил ей руку. Мари оперлась на нее. Несколько минут они шагали молча.

– Нашим семьям уже доводилось вместе проходить через испытания, – сказал Фрэнк.

– Какие же?

– Я имею в виду время, когда у Марка возникли неприятности с той девушкой, которая забеременела…

– Ее малышку удочерила почтенная семья в Англии, так что с ней все в порядке. Думаю, сейчас она сама уже замужняя англичанка. Это один из тех эпизодов прошлого, которые можно с чистой совестью считать закрытыми. А ведь имя той девушки так и осталось для меня неизвестным. – Мари вздохнула. – Мы столько всего не знаем. – После еще нескольких минут молчания Мари спросила: – Кстати, о прошлом… Вы знали, что я была влюблена в вас тогда?

Он ответил не сразу. Вопрос был неожиданным для него.

– Мне казалось, что немного нравлюсь вам.

– Я испытывала к вам гораздо более сильное чувство.

– Вот как.

– Вам неприятно это слышать? – Мари повернулась, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Нет. Я польщен. – Фрэнк замедлил шаг. – Вероятно, вы не знаете, что я уехал тогда из-за Жерара.

– Почему?

– Он поговорил со мной. Сказал, что я нежелателен для вас как жених. И религия не та, и Америка слишком далеко, и семья не захочет терять дочь. Жерар вел себя безукоризненно вежливо. Я не испытывал к нему особой симпатии, но он не обвинял меня, будто я соблазнил вас или в чем-то еще, хотя именно он застал нас в гроте в Бют-Шомон, если помните.

– Жерар…

Мари никак не могла прийти в себя от потрясения. Жерар. Да он предавал ее с тех пор, как они были детьми. Она чуть не выкрикнула: «Чтоб ты вечно горел в аду!» – но сдержалась, только застыла посреди дорожки и уставилась невидящим взглядом в землю. Хэдли одной рукой приобнял ее, желая утешить, и так они замерли на пару минут. Потом Мари глубоко вздохнула и двинулась дальше. Когда Хэдли снова предложил ей свой локоть, она взяла его под руку, а потом прижалась головой к его плечу.

– Знаете, – проговорила она, – у меня навсегда сохранилось ощущение, что я упустила тогда свою судьбу. И если Клэр захочет уехать с Фрэнком в Америку, возражать я не стану. Не хочу, чтобы и она сожалела о том, что не сбылось.

– Простите, что причинил вам горе, – тихо произнес Хэдли. – Не знаю, готов ли я был тогда сделать предложение. Но такой ход событий был вероятен.

– Как мило, что вы это говорите.

– Это правда, – просто сказал он.

К этому времени они оказались в восточном углу парка, где был небольшой пруд, окаймленный с одной стороны прелестной римской колоннадой. Это было самое романтичное место в парке.

Мари выпрямилась и обернулась к своему спутнику.

– А знаете что, – сказала она с улыбкой, – мы ведь еще можем наверстать упущенное. Пока вы в Париже.

Он посмотрел на нее:

– Вы предлагаете, чтобы мы…

– Всегда приятно завершить неоконченную историю.

– О да.

Хэдли произнес эту короткую фразу так, что у Мари не осталось сомнений: идея не была лишена для него притягательности. Это было уже кое-что.

– Я женат.

– Вы в Париже. Никто не узнает.

– Это нужно обдумать.

– Иногда люди думают слишком много.

– А иногда слишком мало. И как тогда быть с моим сыном и вашей дочерью? Что, если они решат пожениться?

– Хорошо, когда такие вещи не выходят за пределы семьи. – Она пожала плечами.

– Так может сказать только француз.

– Но мы же во Франции.

– Мари, клянусь Богом, я бы хотел этого. – Он вздохнул и покачал головой. – Но не могу.

– Дайте мне знать, если передумаете, – попросила она.

Но он не передумал.

В мае 1925 года в Фонтенбло мистер Фрэнк Хэдли-младший и мадемуазель Клэр Фокс связали себя узами брака. На свадьбу из-за Атлантики прибыл отец жениха. Он мог задержаться лишь на несколько дней. Но все прошло отлично.

Через неделю Мари нанес визит ее друг виконт де Синь – нарядный и красивый в светло-сером костюме с цветком в петлице.

Он предложил ей руку и сердце. Прежде чем дать ответ, она попросила немного времени на раздумье.

Сыновья всегда умнее отцов. Макс Ле Сур, глядя на своего отца, Жака, испытывал озабоченность. Максу не было еще и тридцати, а его отцу перевалило за семьдесят. Но по-прежнему оставались вещи, которых Жак никак не мог понять.

И Макс взвешивал: говорить или не говорить?

Середина рабочего дня в июне того рокового года.

Спортсмены всего мира уже начали съезжаться в Берлин на предстоящие Олимпийские игры. К тому времени в Германии установился нацистский режим. Россия отказалась участвовать, но другие страны, несмотря на отдельные протесты, послали свои команды.