Поль Гаден - Силоам

Было ясно, что Минни не держит зла. Она остановила Симона в коридоре и принялась рассказывать ему о своем приключении. «Что заставляет меня оставаться у этого оконного проема и слушать эту женщину?» — говорил себе Симон. Он не слышал того, что она ему говорила: мысли его были далеко; но он все же не мог не замечать ее живости и смотрел, как блестят в резком дневном свете ее острые глаза, не в силах больше отличить зеленый от голубого.

— Вы ведь никому не скажете… Он мне сказал…

— Кто вам сказал?..

— Да Крамер же, вечно этот Крамер! Кто же еще?.. Он мне сказал, — она изображала его жесты странствующего комедианта: — «Раз так, сударыня, я не верну вам этот ключ. Я просил вас о милости побеседовать со мной; вы мне отказали, так вот, знайте, сударыня, то, в чем женщины отказывают, мужчины берут силой!..» И знаете, как он еще «р» произносит, кошмар!

— Что же это за ключ?

— Где вы витаете? Я вам три раза сказала: ключ от моей комнаты!

— И он оставил его у себя?

— У себя.

— Да как же вы его отдали?

— Он прижал меня внизу у лестницы…

Минни начала свой рассказ с начала. Это случилось после последнего киносеанса; Крамеру тогда позволили выйти из комнаты. Сеанс закончился, все ушли, свет в коридоре горел вполнакала… Симон так отчетливо представил себе эту сцену: пустой, едва освещенный коридор; ни шагов, ни звука… Внизу лестницы — две тени, остановившиеся друг против друга, одна из них бурно жестикулирует. Минни согласилась поговорить, этого отрицать нельзя; возможно, она испытала нечто вроде магнетической силы, которая словно исходила от Крамера в этот момент? Она позволяет себе смеяться с ним и наверняка забавляется, как обычно, приводя его в отчаяние, поигрывая маленьким ключом от своей комнаты. Вдруг Крамер хватает ее за кулачок, и принимается жать его изо всех сил до тех пор, пока она не сдается и не раскрывает ладонь. Симон видел эти движения, слышал слова: «Так вот, знайте, сударыня…»

— Что же теперь делать? — снова заговорила она. — Если я не хочу скандала, мне придется принять его! — Она, похоже, ждала возражений, которых не последовало. — Представляете, что бы случилось, если бы он встретил меня не у лестницы, а у леса?..

Она снова рассмеялась сухим, нервным смешком.

— Да Крамер отдаст вам этот ключ, — сказал Симон. — Не может быть, чтобы он оставил его у себя. Он действовал в порыве… в порыве…

Она насмешливо ждала слова, которого Симон не мог подобрать. Но Симон обошелся без него.

— Он импульсивен, вы же знаете.

Однако еще не было доказано, что в этой истории шантаж присутствовал только со стороны Крамера. «Правда, — подумал он, уходя, — почему ей не терпелось дважды рассказать мне эту историю?»

На следующий день он встретил Крамера. У него был усталый вид; под глазами лежали бледные тени, контрастировавшие с красным цветом лица и придававшие его физиономии помятый вид, как у невыспавшегося человека. Лицо его осунулось, жуткая морщина перерезала лоб, и Симон подумал, что Крамер, возможно, дошел до той степени отчаяния, когда человеческие законы уже не в счет и когда человек уступает наплыву слез или безумию убийства — безразлично…

Крамер увлек Симона к себе в комнату, где, как всегда, царил некий панический беспорядок; но этот вечный беспорядок, в котором сестра Сен-Гилэр не желала видеть ничего, кроме признака неисправимого «нежелания», — в общем, худшего проявления посредственности — этот самый беспорядок вынуждал Симона воспринимать Крамера всерьез: это было явным признаком предрасположенности к несчастью.

— Знаете, что говорят?..

Крамер впился в него глазами, горящими пугающим жаром. Что говорят — конечно, Симон это даже слишком хорошо знал! Но он совершенно растерялся, услышав, как Крамер объявил:

— Пондорж хочет читать лекции!

Пондорж… Так что же, Крамер зазвал его к себе, чтобы объявить об этом?

— Вы его знаете, — продолжал Крамер. — Дыхания никакого, лицо привидения, речи пьяницы. И он утверждает!.. Без звания! — завершил он, чеканя слоги тоном шутовского восклицания. — Без образования!.. Без дипломов!.. Да он не знает, в какую сторону в книге страницы переворачивают!

В отношении Пондоржа Крамер присоединялся к презрению «приличных людей», в частности г-на Лаблаша, всегда называвшего Пондоржа не иначе, как «дикарем», к пущему веселью майора… Великий Бастард тяжеловесно насмехался. Стараясь правильно произносить не дававшийся ему звук «у», он вытягивал губы в гримаске, в которой было что-то детское и которая, в сочетании с выражением муки на его лице, придавала всей его физиономии растерянный и немного забавный вид.