Поль Гаден - Силоам

Однако Ариадна никоим образом не умерла. Она была жива, совершенно жива. Когда он увидел ее вечером, то поразился, что в человеке может быть столько жизни. Он пил долгим жадным взглядом эту подставленную ему жизнь, эту силу, этот невероятный дар, открытый его глазам. Он не слишком хорошо помнил, что говорил ей о своей утренней прогулке; как объяснял ей эту внезапную потребность в одиночестве. Он смотрел на нее, подстерегая одно из тех слов, что меняли форму ее губ, так, как он любил. Ему вдруг показалось, что ее лицо, ее тело были средоточием всех радостей, которые только может доставить жизнь; и он с волнением видел, как ее янтарные глаза, слегка сощуренные от улыбки, озарились ярким и живым огнем… Час пробил: они расстались, и Симон ушел по коридору, как пьяный. Он больше не старался ничего осмыслить, понять. Он чувствовал себя во власти событий, превосходящих его понимание.

Теперь ему случалось по утрам даже не спускаться до самого крыльца и, вместо того, чтобы пойти к Ариадне, он уходил один по дороге в Опраз, унося с собой ее образ и насыщая его морозом и мягкостью снега, который деревья сбрасывали со своих плеч. Дорога была такой же, как вчера и позавчера, такой же, как всегда, словно по волшебству; ему оставалось лишь ступать по своим же следам. Он на минуту присаживался у подножия дерева на холодный камень, и ему приятно было представлять, что в этот самый момент Ариадна лежит в своей комнате, как ее подруги, в позе ожидания и послушания, в которой ей предстояло провести столько часов. Что за тайна здесь крылась? Он припоминал, что еще недавно эта мысль смущала его: он не мог понять, что это принуждение могло довлеть над ней, как над остальными людьми, и что ее красота покорялась условиям, общим для всех. Но теперь образ Ариадны, лежащей в своей комнате, удивлял его не больше, чем образ Ариадны, коленопреклоненной в часовне, какой он видел ее столько раз. Помимо того, что Симон уже давно перестал считать болезнь неполноценностью, он понял, что многочисленные обстоятельства, способствующие превращению людей в то, чем они являются, переплетаются таким образом, который зачастую ускользает от рационального объяснения, и болезнь Ариадны, возможно, была звеном неразрывной цепи, приведшей к тому, что он сам заболел накануне сдачи экзамена на агреже филологии и явился в санаторий закончить год, начатый в Сорбонне. И если все чаще приходилось допустить, что один источник света может извлечь из освещаемого им предмета равное количество света и тени, то можно считать, что болезнь Ариадны была лишь тенью ее красоты.

Вот почему эта мысль больше его не тревожила. Пока утро текло, подобно длинной сияющей реке между ледяными берегами, уходящими за высокий горизонт, который солнце наполняло невинным торжеством, Симон на минуту переносил взгляд на склоны Монкабю, в легкую дымку тумана, затенявшую небольшое ущелье, по обе стороны которого тихо набухала гора; затем, подняв глаза, он видел Большой Массив, расправлявший под солнцем свои шероховатые члены великана, вдоль которых тяжелыми прозрачными гроздьями свисали голубые ледники. Снег у его ног уже мягчел и таял у края насыпи, стекая тоненькими струйками… Молодой человек чувствовал, как стоявшее дерево позади покрывало его своими мирными ветвями и, понимая, что счастлив, говорил себе, что хорошо было бы умереть вот так…

Но мало-помалу время шло; потекло, как вода, очень быстро, внезапно низвергаясь широкой неудержимой струей в большую, сияющую и жаркую амфору полудня.

Тогда, уступая своему желанию, Симон спустился до самого Дома, взбежал на крыльцо, и ему было даровано несколько минут видеть Ариадну сквозь полуоткрытую дверь у входа в маленький читальный зал, общающуюся более не с деревьями или заснеженными вершинами, но с простыми, невероятно повседневными предметами, вернувшуюся из широких залитых солнцем просторов в обычную обстановку кабинета секретарши, сидящей в окружении толстых черных книг, выбивая сухую четкую дробь на своей пишущей машинке.

Встреча была простой и краткой; она наполнила Симона сильным и грубым счастьем с привкусом слез. На мгновение маленькая комнатушка, с яркими афишами, покрывающими стены голубыми горизонтами и весенней листвой, к которым уезжали поезда, наверняка полные молодых женихов, толстые конторские книги, стопкой лежащие на столе, склоненная голова молодой секретарши, чьи черты исчезали под сумятицей волос, чернильницы, приоткрывшие свои черные чрева, чеканящий стук молоточков, градом сыпавшихся на резиновый вал, — наконец, все те предметы, что он видел каждый день, представлялись ему отмеченными достоинством, которого он ранее не замечал: они словно хранили тайну, ставшую важной, да, они вдруг отяжелели от потаенного смысла, и их существование стало загадочным, сложным и прекрасным. Симон спрашивал себя, что же так преображает мир. Тот принял окончательный вид, и молодой человек думал, что сквозь преходящую внешность вещей дойдет до их сути. Но это его счастье сопровождалось легкой тревогой, и он задумывался, будет ли для него когда-нибудь возможно удержать мир более чем на несколько минут в этом почти сверхъестественном свете… Хотя ничто не давало ответа на этот важный вопрос, Симон не мог уйти от него и чувствовал, что все, что он сделал до сих пор, — не в счет, все не в счет, пока этот вопрос остается без ответа.