Энн Фортье - Царица амазонок

Ребекка одарила меня долгим взглядом, но, к счастью, не стала высказывать вслух свое разочарование. Я ведь столько лет докучала ей рассуждениями о Джеймсе… а теперь, когда он оказался на расстоянии вытянутой руки, я не желала прикасаться к нему.

Хотя Джеймс оставался все тем же Джеймсом, он все-таки не был уже тем человеком, которого я знала в Оксфорде. От роли друга-джентльмена он внезапно перепрыгнул к роли молчаливого влюбленного, миновав все традиционные стадии. При этом все выглядело так, словно ему и в мысли не приходило интересоваться моими чувствами… как будто он был настолько убежден в моей преданности, что даже не трудился меня завоевывать. И потому он обращался со мной так, будто все давным-давно было решено. Каждый его взгляд, каждое слово, сказанное им мне, говорили о чувстве собственника. А во мне от этого рождалось ощущение пустоты.

Григорий Резник жил на холме, в гигантском доме в стиле монструозного модерна, неподалеку от парка Улус. До самого дома нам пришлось идти пешком, потому что у высоких ворот толпились охранники. Когда мы шагали по садовой дорожке, обрамленной факелами, то видели внизу пролив Босфор, освещенные мосты и огни светофоров на восточном берегу.

– Я думала, ему нравится все старинное, – пробормотала Ребекка, и ее лицо скривилось при виде угловатого, аскетичного здания перед нами.

Свет лился из панорамных окон всех трех этажей, но в нем было что-то холодное, флуоресцентное, – это было рассчитанное свечение, скорее предостерегающее, чем располагающее.

– Ну, видимо, – сказал Джеймс, смахивая излишние блестки с рукавов своего костюма Аладдина, – Резник уверен, что архитектура в стиле минимализма обеспечивает наилучший фон для предметов искусства. И для пыток. Видите вон тех самураев?

Он кивнул на двух сурового вида мужчин в японских одеждах, стоявших по обе стороны от двери и проверявших приглашения.

– В прошлом Резник имел собственную тайную полицию, и эти джентльмены – его старшие офицеры – последовали за ним, так сказать, в изгнание.

– Напомни-ка мне еще раз, зачем мы идем в этот притон? – проворчала Ребекка, содрогаясь под атласной шалью.

Но Джеймс уже вел нас по ступеням ко входу, и тут меня вдруг озарило, что он явился в Турцию совсем не для того, чтобы стать моим рыцарем. Он приехал сюда из-за Ника. И, как миф о Елене Прекрасной, миф о неотразимой Диане Морган служил лишь прикрытием для весьма прозаических фактов. Фонд Акраб объявил войну Моузлейнам, пытаясь добраться до их коллекции, а теперь, похоже, они сводят личные счеты. Все просто: что бы Джеймс ни чувствовал ко мне на самом деле, он был слишком горд для того, чтобы без борьбы позволить Нику стащить хоть какую-то мелочь из его собственности.

Троя

Земледельцы уже хлопотали на своих полях, пропалывая и поливая, когда Мирина и ее маленький эскорт наконец выбрались из диких мест. Выехав из леса, они вдруг обнаружили, что находятся на краю Скамандрийской равнины к юго-западу от Трои и ничто не мешает взгляду скользить вдоль долины реки до самой столицы, к которой они ехали так долго.

Сияя в лучах полуденного солнца, этот город устроился посреди равнин, как некая драгоценная корона, оставленная на лугу забывчивым царем. Хотя вокруг Трои высились колоссальные стены и башни – или, может быть, как раз благодаря им, – в этом месте было нечто дерзкое и бесстрашное, как будто его обитатели были настолько уверены в своей безопасности, что даже не трудились оставить на минутку свои орудия труда и бросить взгляд через дельту реки на море за ней.

– Ну, – сказала Анимона, которая вошла в пятерку женщин, выбранных Мириной для ее путешествия, – а теперь давайте поищем того человека, которого здесь нет, и повернем обратно.

Лишь этим утром, после недели трудного пути на север от Эфеса, Мирина сказала своим подругам о тех словах, что произнес на прощание Парис, и о том сторожевом, который должен был ждать их на холме под названием Батиея.

– Если там никого нет, – пояснила она, выражая в словах свои наихудшие страхи, – это будет означать, что Парис больше меня не ждет и мы можем вернуться домой. Это было бы неудивительно. Ведь прошел целый месяц.

– Да что такое месяц, – возразила Кара, которая по каким-то собственным соображениям упросила взять в путешествие и ее тоже, – для тех, кто самой Судьбой предназначен друг для друга?

Она очень искренне произнесла эти слова, и Мирина – в который раз – подумала, может ли это быть правдой: что ее прежняя соперница стала теперь ее подругой? Кара, все еще страдая от иллюзорной беременности, предпочитала в основном пребывать в своем воображаемом мире. И возможно, в этом мире как раз Мирина и оказалась единственным человеком, который ее понимал. По крайней мере, Кара именно это повторяла каждый раз, когда Мирина пыталась отговорить ее от трудной поездки.