Фаусто Брицци - 100 дней счастья

Все с улыбками переглядываются: к слову «побеждать» они не привыкли.

– Как вам известно, у меня двое детей, и мне очень больно, что я не смогу смотреть, как они растут. Через несколько дней мы отправимся в путешествие всей семьей. Я больше не вернусь. Я не смогу посмотреть на вашу игру в плей-офф. Но мысленно я буду с вами, а Джакомо расскажет мне обо всех ваших достижениях. Он будет рядом, и если вам что-нибудь нужно – обращайтесь к нему. Он будет тренировать вас в следующем году, у него есть для этого все необходимое: характер, опыт.

Для моего скромного помощника новое назначение – неожиданность, он очень растроган.

– Прошу вас об одном: как бы ни повернулась игра – бейтесь до конца. И если сможете – выиграйте эти три битвы ради меня. Это будет потрясающим подарком. Когда-нибудь, когда у вас будут дети, я надеюсь, вы вспомните о своем старом тренере и запишете их в бассейн, чтобы научить нашей чудесной игре. Вы – отличная команда, о которой тренер может только мечтать. Ничего, что мы иногда проигрываем. Мне жаль, что так вышло.

Я не выдержал. Я обещал себе: «Никаких слез», – но не смог сдержаться. Я обнимаю парней одного за другим, Мыльница и Мартино подходят последними.

– Давайте, ребята, покажите, на что вы способны.

Потом очередь доходит до Джакомо.

– Доброго пути, шеф, – бормочет он, пока мы обнимаемся. – Что бы ни случилось, я вас не забуду.

Через минуту я выхожу из бассейна, ребята остаются на тренировку. Чувствую себя просто ужасно. Эта затея с путешествием повлекла за собой эмоциональный стресс, который я совсем не планировал. Как я уже говорил, настал момент прощаться. А прощание легким не бывает.

Когда я заваливаюсь в булочную посреди ночи, то застаю Оскара одного, окутанного аппетитными хрустящими запахами.

– Привет!

Он оборачивается.

– Привет, Лучио.

– Ты почему тут совсем один, где сенегалец, уже уволен?

– Да нет, у него выходной. Обычно, когда он берет выходной, мне помогает Мартина, но сегодня она ночует у дочери. Какая потрясающая женщина, я уже говорил?

Я смотрю, как он уверенной рукой наполняет начинкой эклеры, в каждом движении чувствуется богатый опыт.

– Хочешь помочь?

– Не знаю, смогу ли…

– Научишься, – коротко отрезает он.

Несколько часов я провожу в компании муки и кремовых начинок. Как весело!

Когда светает, мы жарим около двадцати пончиков. Ждем, когда они подостынут, чтобы окунуть их в сахарную пудру.

Несколько секунд мы просто сидим и молчим. Потом Оскар задает вопрос, который вбирает в себя все:

– Ну и?

Это «ну и» значит куда больше, чем тысяча слов. В нем и отеческая любовь, которую испытывает ко мне тесть, и боль от того, что все именно так, а не иначе. Я молчу. Мне не за чем отвечать. Через пару минут мы наслаждаемся вкусом пончиков. Впервые Оскар ест пончик вместе со мной. Горячий пончик – самое лучшее, что только можно придумать. Я почти готов простить пончики за то, что мне суждено умереть.

Для мушкетеров я устроил ужин. В последний раз нас все еще трое, Портосу скоро предстоит уехать. Наверное, когда гитарист покидает рок-группу, все фанаты плачут. К счастью, у нас пока фанатов нет.

Умберто и Коррадо. Эти имена значат для меня невероятно много. Я мог бы написать о них целую энциклопедию. Как и они обо мне. К счастью, они не обижаются за то, что я самым жалким образом пустил ко дну лодку нашего путешествия. Они знают, что я и сам не понимаю, как правильно поступить, в моей голове все перемешалось.

Когда друзья подъезжают к намеченному ресторану, думая, что им предстоит разговаривать на грустные темы и рыдать, их ждет сюрприз. Я жду их у входа, потому что ресторан закрыт. Сегодня он не работает, и это мне прекрасно известно. Я встречаю их знакомым чудесным словом:

– Хохма.

Они не ждали подвоха, но с радостью включаются в игру. Я сажаю друзей в машину, и мы гоним в стороны терм Каракаллы. Сегодня там в который раз показывают новую интерпретацию «Тоски», бессмертной оперы Пуччини. Я взял три билета, далеко друг от друга. Сначала мы сидим тихо-тихо, и так до середины первого акта, пока Каварадосси не разражается руладами среди спартанских декораций, изображающих Сант-Андреа-делла-Валле. Тогда Коррадо поднимается с места в третьем ряду, и громко кричит:

– И это, по-вашему, тенор?

Вокруг слышится шепот.

– Тихо! Эй! Сядьте на свое место!

Срывать театральные представления – наш конек! В нашем нелепом репертуаре это классика. Коррадо продолжает.