Фаусто Брицци - 100 дней счастья

Аэроплан летит до нужной высоты всего пятнадцать минут.

Пока мы готовимся, кто-то распахивает дверь.

Без малейшего предупреждения Коррадо сталкивает меня в пустоту. Клянусь: если выживу, задушу его голыми руками.

Через секунду я понимаю, что происходящее словами не описать. «Лететь вниз» совсем не то, что «падать», как можно подумать. Скорее, это как «плыть». Я даже могу передвигаться в воздухе и кружиться, прямо как под водой. Коррадо что-то кричит, но я не слышу. Шестьдесят секунд полного транса. Я – небесный пловец, мне нравится кружиться, кувыркаться, и мой сиамский близнец-инструктор вынужденно следует за мной. Потом Коррадо раскрывает парашют, магия заканчивается, и начинается совсем другое. Все мы привыкли видеть землю сверху из иллюминатора самолета, но без этого фильтра она совсем другая. Мы медленно скользим все ниже и ниже, мой опытный друг управляет полетом, мы совсем рядом с аэропортом, от которого стартовали.

– Ну как? Тебе понравилось?

– Почему ты раньше никогда меня не звал? – спрашиваю я с довольной миной.

– Потому что ты жуткий трус!

И это правда. Я вдруг понимаю, что всю жизнь только и делал, что трусил. Потом Коррадо показывает мне фильм, снятый камерой, которая была закреплена на мне и снимала мое лицо. На записи я целую минуту смеюсь. А я и не заметил. Я плаваю в небе и смеюсь, как младенец, когда его щекочут.

Представьте себе бессмысленный майский день, когда небо готово обрушить на землю целое море тропических слез. Сегодня именно такой.

Сегодня я не пошевелил и пальцем и весь день проторчал в кресле, размышляя о смерти.

В честь Джузеппе Гарибальди напечатали марку. Возражений у меня нет. Свои марки есть у Святой Катерины, Карло Гольдони, Пьетро Меннеа, Федерико Феллини, Эмилио Сальгари, Примо Леви, Эннио Флайано, Алессандро Мандзони, Микеланджело, Массимо Троизи, у Смурфиков, у Энрико Карузо, Альберто Сорди и, само собой, Леонардо да Винчи. А вместе с ними у целой кучи святых, поэтов, мореплавателей и так далее.

А у меня нет – и не будет. После моей смерти филателия проигнорирует мое существование. Ну да ничего. Когда я был маленький, то коллекционировал использованные марки, аккуратно отклеивая их от конвертов, найденных в дедушкиной будке, с помощью пара. Я надеялся, что найду какую-нибудь редчайшую марку, стоящую целое состояние. Но в филателии «Болаффи» меня постигало неизбежное разочарование: ни одна марка из моей коллекции не стоила больше ста лир. Я утешался тем, что надеялся однажды увидеть свой бессмертный лик на маленьком зубчатом квадратике с надписью «60 лир». Нет, ничего не вышло. Даже самую маленькую улицу не назовут в мою честь. Представляю себе мраморную доску: «Лучио Баттистини. 1973–2013. Игрок в водное поло». Звучит неплохо. Уж хотя бы самую маленькую площадь могли бы назвать в мою честь, этакую самую второстепенную немощеную площадочку за домом, где не развернется ни одна машина.

Но нет.

Известной песни я не написал, знаю.

Не открыл никакого лекарства.

Не совершал чудес.

Не побеждал на Олимпиадах.

Не снял шедевр мирового кино.

Не спроектировал ни купола, ни церкви.

Не написал «Обрученных».

И у меня нет врага по имени Гаргамель [11].

Я ничем не заслужил, чтобы меня помнили. Не заслужил мраморной доски, глядя на которую туристы бы восклицали: «Это что еще за Баттистини? Дай-ка погуглю!»

И все же у меня есть жена и дети, и я люблю их. У меня есть мои прекрасные друзья, есть команда ребят, которые готовы отдать за меня жизни… Да, я ошибался и буду ошибаться еще, но я тоже жил, я тоже был приглашен на праздник на планету Земля. Я был. Сидел в уголке, вдали от именинника, но все-таки присутствовал. Жаль только, что для того, чтобы начать жить, нужно было узнать, что скоро умрешь. Как поется в старой песне, которую я впервые услышал в исполнении Джиджи Пройетти: «Я рад умереть, но немного жаль. Мне жаль умирать, но я рад умереть». Забавно, но факт.

Я рад умереть, но немного жаль.

Мне жаль умирать, но я рад умереть.

С сегодняшнего дня это станет моим девизом.

Самое удивительное чувство в моей жизни – когда я впервые взял на руки Лоренцо. Прошло всего пять минут, как он родился, ему только что обрезали пуповину, обмыли и положили на руки Паоле. Потом она передала его мне, и я почувствовал всплеск адреналина.

Когда ему было три с половиной, мы научили его читать по комиксам «Микки и его друзья», а писать он стал уже в четыре. В четыре с половиной он строил домики из «лего», в пять катался на двухколесном велосипеде, в восемь мог приготовить пасту с томатно-базиликовым соусом. Единственное, о чем я сокрушался, как вы уже знаете, – что Лоренцо так и не научился плавать и совершенно не загорелся любовью к водному поло. Я испытываю к сыну смешанные чувства: смесь нежности, зависти и желания оберегать.