Фаусто Брицци - 100 дней счастья

И вот я засыпаю. Мне снится сон.

Сижу я в ресторане в Ладисполи рядом с бабушкой и дедушкой. Мне восемь. Мои дорогие подшучивают над официантом, которого, очевидно, они знают не первый год. Я поедаю жареных кальмаров и бросаю несколько колечек бездомному коту. Я выгляжу вполне счастливым. Все происходило на самом деле, или это игры моего обессиленного разума? Теперь уже не различить. Я не знаю. Я доедаю кальмаров и прошу фруктовое мороженое со взбитыми сливками. Дедушка говорит официанту, чтобы он добавил шоколада и шоколадной крошки. Я улыбаюсь. Да, я действительно счастлив.

– Господин Баттистини?

Меня кто-то зовет. Меня часто зовут во сне.

– Господин Баттистини, проснитесь.

Я открываю глаза и вижу склоненное надо мною лицо Ральфа Мальфа.

Уже двенадцать двадцать. Я проспал и теперь выгляжу дураком перед швейцарцами, которые и так-то невысокого мнения об итальянцах.

Я встаю, облокотившись о руку.

– Я готов.

Процедура мне известна. Я изучил ее досконально. На самом деле ты сам нажимаешь на шприц и вводишь себе две инъекции. Сначала обезболивающее, а потом, собственно, яд. Логично, просто и безболезненно. Засыпаешь и все. Но подготовиться не так просто. Сначала подключают к электрокардиографу, установленному на кровати. Мне говорят, что после первой инъекции у меня есть всего лишь минута на то, чтобы ввести вторую. Иначе лекарство начнет действовать, и я не смогу. Если я вдруг передумаю, это и есть последний шанс, – объясняет доктор Цурбригген. Такое уже случалось. Тогда я просто проснусь, оплачу счет и вернусь домой. Потом он пытается пошутить, но швейцарский юмор мне не понять.

– Ваше последнее желание?

Мое последнее желание? Что за вопрос. Смеяться можно?

– Да, есть одно, – отвечаю я. – Хотелось бы мне быть сейчас где-нибудь в другом месте. Это можно устроить?

Через пять минут мне вводят две иглы.

Не раздумывая, жму на первый шприц.

Когда бьешь штрафной, лучше не думать. Если замешкаться, начнешь думать и удар выйдет криво.

Я сделал правильный выбор. Единственный правильный выбор.

Обезболивающее скользит по телу, и я чувствую холод.

Осталась минута.

Ральф Мальф улыбается и кивает на второй шприц.

– Ты куда-то спешишь? – говорю я. – У тебя что, конец смены?

Перед лицом смерти я решил поспорить. Ты погляди.

Пятьдесят секунд.

В какой-то миг мне уже не хочется этого делать.

Легкая, мгновенная мысль.

Сорок секунд.

– Ужасно жаль… – бормочу я.

Ральф Мальф не разобрал моих слов.

– Вы что-то сказали?

– Да нет, я только сказал, что мне жаль. Так, в общем. Ужасно жаль…

Тридцать секунд.

Мне никогда не нравилось бить штрафные. Слишком волнительно. Ведь, в конце-то концов, я вратарь. Трус, одним словом. Если нападающий не забьет штрафной – это позор, а вратарю вроде нормально. Характер у меня никудышный, консьерж, да и только.

Двадцать секунд.

Ральф Мальф куда-то исчез. Я вижу бабушку, которая мне улыбается. Я знал, что она придет. Она всегда появлялась, когда мне было сложно. Бабушка всегда была рядом. Она протягивает мне руку и сжимает мою ладонь.

– Как здорово, что ты здесь… – шепчу я.

Глаза ее светятся, она улыбается.

У бабушки самая прекрасная улыбка на свете.

Десять секунд.

– Бабуля, я уже иду…

Она кивает головой. Она знала. Ведь бабушки знают все.

Она на секунду отпускает мою руку. Пора.

Я кладу палец на головку шприца.

Я не боюсь.

Я нажимаю, до самого конца. Моя вена готова принять желто-золотую жидкость, которая разливается по ней.

В этот самый миг за тысячу километров отсюда Паола готовит обед и вдруг чувствует, как шея похолодела, точно от порыва холодного ветра. Она оборачивается. Окна закрыты, на дворе лето. Дети играют у себя в комнате и оттуда раздаются их голоса. Она удивляется. И вдруг все понимает.

Она выходит на балкон и смотрит вверх, не сдерживая катящихся по щекам слез.

Не плачь, милая, не плачь. Прошу тебя.

Мне хочется спать. Ужасно хочется спать.

Последнее, что мне удается расслышать, – это колыбельную, которую напевает бабуля. Она поет очень тихо, чтобы я не проснулся. Я уже заснул, но она все еще поет. Она немного покачивает меня, положив руку мне на живот. Так она качает меня и поет, пока я не засыпаю крепко-крепко. Как жаль, что нельзя умереть вот так, когда бабушка рядом. Это должны сделать обязательным условием смерти.

– Баю-бай… Баю-бай…

Ее голос все дальше.

– Баю-бай… Баю-бай…