Мулуд Маммери - Избранное

— Не прикасайся ко мне, я Невеста Вечера, а он ревнив. Он пожирает неверных невест; и когда идешь ночью вдоль речки, вверх по течению, то видишь, как из воды выходят призраки в траурных покрывалах: это те, которых он уже растерзал.

Игра на этом кончилась, но я как сейчас вижу: Идир смотрит на Аази пристальным и вместе с тем рассеянным взглядом, словно он медленно идет под сенью высоких вязов вслед за той, чей образ Аази создала в своих безумных мечтах.

Мы долго звали Аази Невестой Вечера. А затем нападки моей матери, молчание отца, беседы шейха создали в моем воображении иной ее образ. Но когда я читаю строки этого письма, передо мною воскресают былые призраки, и мне хочется воскликнуть, как Идир:

— Невеста Вечера, где ты?

Чем больше я размышляю, тем мое заблуждение начинает казаться мне все очевиднее и несомненнее. Ибо в чем, собственно, мне упрекать жену? Обычай? Сплетни? Жалобы моей матери? Ах, зачем существуют склоны, по которым уже нельзя подняться вверх?

Вот уже несколько месяцев я не раскрывал своего дневника, потому что нечего было записывать. Все это время я ждал отпуска, но приходилось уступать очередь друзьям, потом друзьям друзей, и конца этому не было. Сегодня, двадцать девятого октября, когда я перестал думать об отпуске, настал мой черед. Да и пора: ведь Аази ждет ребенка в ноябре.

Я написал Менашу, чтобы он отпросился одновременно со мной. Соберутся Уали, Идир, может быть, и Меддур, ибо с тех пор, как в Италию стали отправлять все больше и больше войск, отпуск дают очень многим.

Мне хочется в последний раз побывать в Тазге, повидаться с отцом, с шейхом, с На-Гне, с Ку. Я во что бы то ни стало повидаюсь также с Аази, выскажу ей все, о чем так долго молчал, попрошу, чтобы она подождала меня, если мне суждено вернуться, не вечно же будет длиться война, а если не вернусь, то чтобы любила нашего ребенка, даже когда будет замужем за другим.

За другим? Я не хочу задерживаться на этой мысли, не могу с ней примириться.

Когда я думаю об этом, мой ум, мое сердце, мои нервы — все во мне начинает ныть; мне кажется, что посмертная ревность приподнимет плиту или землю, под которой я буду лежать, как только я узнаю, что какой-то другой мужчина… Нет, это немыслимо…

На этом обрываются записи Мокрана. Последние тридцать страниц плотной глянцевой бумаги остались незаполненными. На внутренней стороне переплета нарисован профиль болезненной женщины, под ним — берберское, понятное лишь немногим слово, и это, конечно, ее имя. Но история Мокрана у нас всем хорошо известна, и всякий может вам рассказать ее неожиданный конец.

В Алжире, где Мокран, Менаш и Меддур должны были встретиться, собралось множество отпускников.

Друзья сразу узнали, что на горе уже выпал первый снег, правда еще неглубокий, и что дорога в Талу в трех местах перекрыта обвалами. Снег угрожал завалить и остальные дороги.

Они решили добраться до Тазги через Мейо. Идти можно будет по Куилальскому перевалу; их уверяли, что даже на горе снежный покров не превышает десяти сантиметров и что к тому же снег почти везде уже растаял.

Итак, они отправились поездом до Мейо, а там некий Арезки предложил провезти их через перевал на своем грузовичке, который он тщательно прятал, боясь реквизиции. Согнувшись над рулем, Арезки разражался бранью всякий раз, как они попадали на ухаб и машину подбрасывало. Друзья жались друг к другу, чтобы согреться. Только Менаш, забившись в уголок, тихо мурлыкал какую-то печальную песню. Все молчали якобы оттого, что очень холодно, на самом же деле они с удовольствием прислушивались к его мелодичному голосу. Вскоре, однако, Арезки повернулся к ним и крикнул по-французски: «Черт побери, да заткнись же ты, певец!»

Дул сильный ветер, хлестал дождь, и слова шофера доносились до них обрывками — то оглушительно, то еле уловимо.

При каждом толчке Арезки громогласно посылал к черту какого-нибудь почтенного святого. Небо было серое, над горою с безумной скоростью неслись клочья растрепанных туч. Не проехали они и пяти километров, как шофер разразился грубым ругательством и резко затормозил. Огромный обвал перекрыл дорогу во всю ширину, на протяжении по крайней мере метров десяти. Ехать дальше было невозможно.

— Живо садитесь! Поедем обратно, — крикнул Арезки.

Все опять взобрались в кузов, один только Мокран медленно отошел в сторону и прислонился к скале.

— Садись, Мокран, — сказал Арезки. — Вид здесь, правда, очаровательный, но все же лучше приехать сюда через месяц. А сейчас — назад!