Мулуд Маммери - Избранное

Я потерял всего лишь двоих: огромного чернокожего парня с юга, который погиб при попытке спасти свой пулемет, и старшего капрала; капрал совершил неблаговидный поступок и, чтобы искупить свою вину, добровольно возглавил патруль, а назад уже не вернулся. Мы дошли до такого убожества, что пришлось отозвать наш батальон в полном составе, чтобы заново обмундировать людей. Я был в полном изнеможении. За эти три месяца я сильно похудел, зато одет был с ног до головы во все американское, так как выменял на бутылку коньяку полное обмундирование американского офицера.

Вернувшись в Блиду, я не нашел там никаких перемен. Гражданские рассуждали о тунисской кампании в зависимости от своих симпатий, явных или тайных, как судят о партии в бридж. Они будто и не подозревали, что на войне умирают; в конце концов и я, и мои товарищи стали сомневаться: уж не снится ли нам все это во сне?

Мне хотелось поскорее разузнать новости обо всех и обо всем. За три месяца, проведенных в Тунисе, я на свои многочисленные письма получил всего лишь два ответа, да и то от посторонних людей. По возвращении в Блиду я находил присланные мне письма в канцелярии батальона, которая все это время оставалась в тылу, в офицерской столовой и даже у вахмистра. Большинство писем было от отца, и в них содержались все те же горячие мольбы к аллаху, убивающему и дающему жизнь, все та же покорность воле того, кто во всемогуществе своем испокон веков определяет судьбу каждого человека.

Мне не терпелось отдохнуть — не столько от усталости, сколько от удручающего однообразия жизни, когда только и думаешь о том, как бы заполнить пустоту. По правде говоря, у меня не было особого желания съездить в Тазгу; я предпочитал отправиться в Айн-Бейду, где жил Акли и куда он приглашал меня вместе с Менашем; кстати сказать, в его письме я легко узнавал мысли и даже выражения Давды. А навестить родных в Тазге я решил в последний день отпуска.

Я был еще в нерешительности, куда поехать, как вдруг получил с родины письмо, написанное незнакомой рукой. В нем не было ни даты, ни обращения. Почерк был детский и неуклюжий. Подпись отсутствовала.

«Мы здоровы. Надеемся, что ты тоже. Вот я тебе пишу. Я знаю, что это дурно и что ты подумаешь: эта женщина — плохая женщина, а она еще была моей женой. Но я должна тебе написать. Ты военный. Я не знаю, вернешься ли ты. Я каждый день молюсь аллаху и Сиди-Ахмеду, чтобы ты вернулся, но сердце мое все-таки неспокойно, и поэтому я тебе пишу.

Не говори: она дурная женщина. Зачем она мне пишет, раз она мне больше не жена? Я знаю, что, если твой отец узнает, он убьет меня, но он не узнает. Муж мой! Через шесть месяцев, а если богу угодно будет, то через пять у меня родится ребенок».

Вокруг меня бесчисленные муэдзины начали звучными голосами призывать правоверных к молитве. Пламя, пылавшее в раскаленной печи, куда спускалось солнце, окрашивалось в лиловые тона.

Я прислонился к стволу шелковицы.

«Но я постоянно молю аллаха, если что-нибудь должно с тобою случиться, пусть это случится с моим ребенком. Я знаю, ты уже никогда не примешь меня в свой дом, но ты только возвращайся живой.

Я тебе больше не жена. Значит, мне нечего советовать тебе, но у тебя есть привычка не укрываться как следует, когда холодно. Сейчас еще не зима, а все-таки ночью ты можешь озябнуть. Надо укрываться теплее.

Уже больше сорока дней я все говорю своему сердцу: я ему напишу. Много вещей обдумала я в своей голове, чтобы написать их тебе, а теперь все забыла.

Я знаю, что ты мне не ответишь, ведь ты меня не любишь; даже когда я жила у вас, не любил. Теперь я для тебя никто, но это ничего.

До празднества остается неделя. Ты его встретишь в казарме, среди руми. Но потом, если на то будет воля аллаха, ты еще много праздников встретишь со своим отцом, с матерью, с Менашем.

Больше я не стану ходить к роднику. Подруги смеются надо мной, потому что у меня нет мужа. В пятницу я ходила с Тасадит. Даади сказала мне при всех: чего ты так заносишься, раз у тебя нет мужа? Я вцепилась ей в волосы. А потом всю ночь проплакала.

Если ты возвратишься, то сожги мое письмо и забудь, что я тебе писала. Если не возвратишься, то прощай. Я буду очень любить твоего ребенка, если аллах сохранит его. И замуж больше я не выйду. Мама хочет, чтобы я вышла, а я не хочу, потому что мне не надо другого мужа, кроме тебя».

На этом письмо внезапно обрывалось. Почерк — вначале прямой и ровный — под конец делался все беспорядочнее. Последние строки прыгали вниз и вверх: то расходились, то, наоборот, набегали одна на другую.