Мулуд Маммери - Избранное

— Ты переживешь все это и опять разбогатеешь. Только не забывай детей.

Она подумала, что Ибрагим снова женится, когда ее не станет, и отвернулась: зачем ему видеть ее слезы?

— Не разговаривай, — возразил Ибрагим. — Отдохни немного, скажешь мне все это завтра.

На другой день Ибрагим послал за доктором Никозиа — он был сыном итальянского каменщика, принявшего французское подданство. Начальник обещал немного денег, остальные Ибрагим где-нибудь раздобудет.

Он оставил доктора с Секурой и Идиром, а сам отправился на работу — нельзя же лишаться пятидесяти франков. Как только он явился на работу, начальник подозвал его и опять отвел в сторону.

— У моего брата сердце каменное, словно и не мусульманин он. Этот сукин сын согласен одолжить тебе денег только из двадцати процентов, да и то насилу его уговорил. Прикинь, подходит ли тебе это. Впрочем, я знаю, ты согласишься, ибо что такое деньги, когда дело идет о спасении любимого человека?

Начальник был воспитан в старых правилах, он не сказал «жены». Ибрагим согласился и тут же получил деньги. Вечером он отправился домой, унося в кармане деньги, а в памяти — алчный блеск, который мелькнул в глазах начальника, когда сделка была заключена.

Врач определил у Секуры тиф, осложненный общим истощением; необходимо было поместить ее в больницу и хорошо кормить, пока она не выздоровеет. За свой визит господин Никозиа заломил такой гонорар, что Ибрагим только глаза вытаращил: с тех пор как он стал работать поденщиком, у него ни разу не бывало столько денег. Пришлось обратиться за помощью к Акли, и тот, по совету Давды, ссудил ему некоторую сумму, не требуя процентов.

Секуру положили в больницу, и недели через две, с помощью холодных ванн, диеты и уколов, она выздоровела. Она возвратилась в Тазгу, но, как ни бился Ибрагим, у него не хватало денег на обильную пищу, предписанную врачом; а тут еще надо было расплачиваться с начальником и с Акли. Экономии ради приходилось убавлять и без того недостаточные порции кускуса, и Секура замечала, как все трое ребятишек мало-помалу худеют и становятся все бледнее. Пусть бы недоедали она сама и Ибрагим, пусть бы недоедала свекровь, но дети!.. Этого она уже не могла вынести, потому-то и пришла к Аази.

Ку уже умолкла, но Аази все еще смотрела на нее, словно ожидая продолжения. Так вот какова эта женщина, которой она так завидовала бессонными ночами, завидовала вот этому несчастному существу, терпящему неисчислимые телесные страдания, неисчислимые муки душевные! Аази будто очнулась от сна. Она крепко прижалась лицом к лицу Секуры и прошептала, заливаясь слезами:

— Ку! Бедняжка моя!

Обе долго плакали, потом Аази встала и начала наугад вытаскивать из сундука с приданым платья, шали, фуфайки; она совала их в переполненные руки Ку. Что же касается ячменя, она в тот же вечер велит подпаску нагрузить на мула целый мешок и доставить его подруге.

Много дней ждала Аази помощи от святого Абдеррахмана, но проходили дни, проходили недели, месяцы, и прошла вся зима. Наступила весна, но и она не принесла перемен. Положение Аази становилось день ото дня все труднее, ибо для чего она нужна в доме, если у нее нет детей? О себе я не говорю, но просто невероятно, что мои родители терпели ее так долго. А что было делать? Она испробовала все известные ей средства.

Иногда она чувствовала такую усталость, такое изнеможение от бесчисленных немых или высказанных упреков моей матери, от жестокости тех, кого радовало ее бесплодие, от моего странного, непонятного для нее характера, что хотелось поскорее положить всему этому конец. Пусть лучше ее прогонят, лишь бы избавиться от унижения.

Настанет день, когда Рамдан явится к ней и произнесет длинную речь, в которой осторожно, но с неопровержимой убедительностью будет доказана ее полнейшая никчемность как женщины бесплодной; он пожелает ей найти счастье где-нибудь в другом месте, потом трижды повторит ритуальную формулу, и она уйдет. Одна только мысль об уходе приводила ее в ужас. Она не представляла себе, что сможет жить где бы то ни было, кроме этого дома, ведь она в нем выросла.

Обо всем этом я узнал позже от На-Гне. На-Гне исчерпала все, что могло подсказать ей воображение, все приемы, накопленные долгим опытом. Оставалось лишь одно, последнее средство — хадра [16] Ритуальный танец. Сиди-Аммара. Но на это не согласятся мужчины, разве что при помощи Акли удастся уговорить хотя бы одного меня. У Давды тоже не было детей, значит, она могла бы поехать вместе с Аази. Правда, Акли, по-видимому, это не особенно тревожило, и он собирался взять жену с собой в Айн-Бейду, где он вел торговлю зерном и где купил, как он скромно выражался, небольшую виллу. Но Аази знала, что, несмотря на невозмутимый вид Давды, втайне ее гложет та же самая мысль.