Мулуд Маммери - Избранное

Все мужчины побежали вниз по реке, бросились в воду, взялись за руки и образовали цепь поперек течения. Один из нищих, упершись ногами в большой камень, схватил Менаша за волосы. Его вынесли на берег и стали мять ему живот до тех пор, пока из него не вылилась вся вода. Веки его посинели и опухли, на лице и руках багровели кровоподтеки. Идти он был не в состоянии, его посадили на мула вместе с детьми Ку.

Вскоре взошло жгучее солнце, но Менаш, несмотря на совет Аази, не захотел снять с себя мокрую рубашку. К полудню подоспел кускус, его наготовили так много, что нищие и наелись, и котелки свои наполнили, и даже еще осталось. Мужчины в сотый раз толковали об урожае нынешнего года, о реке, о Невестиной заводи, а тем временем Менаш, куда-то на время исчезнувший, появился снова, тихонько похлопал меня по спине и сделал знак, чтобы я следовал за ним.

По чуть заметной тропке он провел меня сквозь густые заросли терновника к какой-то пещере, и там мы с ним улеглись на живот. Чуть пониже, на лужайке, окруженные со всех сторон кустарником и вязами, женщины готовили урар.

— Смотри, — сказал Менаш, — сейчас она будет плясать.

И в самом деле, Давда уже поднялась с места. Менаш пожирал ее жадным взглядом и, конечно, не мог знать, как далек был я в ту минуту и от урара, и от него. Все мешалось в моих глазах. Теперь я не в силах объяснить, что тогда со мной происходило, но и по прошествии многих месяцев я все еще как сейчас вижу каждый жест Давды. Слышу ее ясный смех, вижу, как пальцы ее бьют по тамбурину, а золотые браслеты бряцают в ритм танца, вижу, как она кружится и как раздувается ее белое платье; я могу повторить все ее слова, все ее распоряжения. Вместо пения я слышал какой-то беспорядочный шум, зато все, что касалось Давды, я воспринимал с небывалой остротой. Вокруг меня все кружилось, все звенело. Чтобы побороть это наваждение, я вскочил на ноги. Менаш сказал только:

— Не ждите меня, Мокран. Я останусь здесь до вечера.

Я не обратил внимания на его слова и побежал, а он перевернулся на спину и стал смотреть в небо, по которому стремительно неслись к югу черные тучи.

Акли уже распорядился навьючить животных; послали за женщинами: надо было немедленно отправляться в путь, потому что надвигалась гроза. О нашем возвращении у меня не осталось никаких воспоминаний.

Ночью я не мог уснуть. Над долинами плыли темные облака. В воздухе чувствовалась тяжесть. Я трижды вставал и выходил на балкон, чтобы прогуляться — девять метров в одну сторону, девять — в другую. Трижды Аази спрашивала, что со мною, и трижды я цедил сквозь зубы: «Ничего». Около двух часов ночи из конца в конец горы стали проноситься то глухие, продолжительные раскаты, то сухой грохот, словно кто-то колотил по листам железа. Молнии на мгновение освещали комнату, а вслед за тем она погружалась в еще более густую тьму. Бешеный ветер набрасывался на окна, свистел в щелях дверей. То тут, то там слышался треск черепиц на крыше. Я вышел, чтобы затворить ставни. У-у-у, гудел ветер, рассекаемый острыми створками. Потом он затих. По крыше дробно застучали крупные градины, оттуда они соскакивали на землю или на балкон. Хляби небесные разверзлись, и в сточных желобах загромыхали потоки проливного дождя. Ливень длился по меньшей мере полчаса, затем, словно по мановению волшебной палочки, и дождь и ветер прекратились, тучи как бы застыли в небесной высоте.

Я не мог ни уснуть, ни выйти наружу, а потому взял с туалетного столика письмо Идира, хотя и прочел его уже два раза. Но глаза мои скользили по строкам, ни на чем не задерживаясь. Ровное дыхание Аази вносило определенный ритм в тяжелую тишину, которая пришла на смену буйству стихии. Аази неподвижно лежала рядом со мной. Веки ее с длинными черными ресницами были сомкнуты, но черты лица странно исказились, словно и во сне она не находила покоя.

Вскоре возвратился домой Менаш, и это весьма кстати развлекло меня. Он только что пришел с реки и изо всех сил стучал тростью в ворота, потому что снова начали падать крупные капли дождя. Я впустил его. Он промок до нитки, так как большую часть пути прошел под ливнем. «Здравствуй», — буркнул он и, понурив голову, отправился спать. На другой день он не встал, а к вечеру температура у него подскочила до сорока. Он кашлял и поминутно вытирал слезящиеся глаза. Аази навестила его в тот же вечер, а когда увидела, в каком он состоянии, больше уже не отходила от него. Наши женщины привыкли к тому, что она со всем управляется одна, и не мешали ей, но теперь я угадывал самые ее сокровенные мысли и хорошо видел, что она хлопочет о больном с каким-то неестественным рвением и чем-то очень взбудоражена.