Мулуд Маммери - Избранное

Сбор урожая завершился большим ритуальным празднеством; приготовлениями на этот раз руководил Акли.

Надо отдать ему справедливость — все было на высоте; он зарезал двух баранов и наготовил так много кускуса [15] Кускус — мучное блюдо с мясной или овощной приправой. , что весь обширный двор, где стояла его маслобойня, был усеян зернышками. Поэтому все бедняки, каким-то образом пронюхав об этом, собрались у его дома.

Давда превзошла самое себя. Голову она накрыла черной марокканской шалью, длинная красная бахрома бежала по ее щекам, словно лаская их своим прикосновением, и волнами спадала на плечи. Из-под шали в нарочитом беспорядке выбивались пряди волос — столь тонких, что только по темно-русому цвету можно было отличить их от бахромы. Прозрачная материя ее простого платья с белыми цветами, без рукавов придавала переливчатые, бархатистые оттенки пестрому, яркому чехлу. Пояс она нарочно повязала очень высоко, чтобы подчеркнуть изящество талии. Из-под тяжелого ожерелья виднелись чистые линии шеи.

Наша разношерстная группа далеко растянулась вдоль реки. Понадобилось немало народу, чтобы погрузить на мулов кастрюли, котелки, миски, блюда, кувшины, жерди, большие шерстяные одеяла и тамбурины для женского праздника.

Ку была с нами. Детей она усадила на осла, которого вел наш самый молодой пастух. Ибрагим прикрыл свое бескурковое ружье широким белым бурнусом. Аази была в будничном платье. Идир, не дожидаясь нас, отправился вперед, когда на темно-синем небе еще мерцало несколько запоздалых звезд.

Выкрики мужчин, и безудержный смех Ку, и детский плач, и звонкий голос Акли, отдававшего распоряжения, и посвист Менаша, который подзывал к себе Бенито, не перестававшего лаять, — все это сливалось в невообразимый шум. Я оглянулся. В конце нашего шествия нищие образовали нечто вроде длинного шлейфа из черных заплатанных лохмотьев, безобразных, изувеченных тел и толстых, сучковатых посохов — спутников босых ног. Иной раз изумленные девушки робко ощупывали шелковый наряд Давды. Опьянев от духов и ярких красок этой сказочно прекрасной женщины, одна из девушек в конце концов жадно приникла к ее руке. Вместе с нами шла старуха, дрожащим, надтреснутым голосом она осыпала Давду добрыми пожеланиями, в которых, как припев, слышалось: «Да пошлет тебе аллах младенца». Старуха эта приходила к Давде за водой как свой человек и знала, что за тайная скорбь снедает жену Акли: Давда, как и Аази, была бездетна.

У реки мы остановились и стали ждать, пока не соберутся все.

— Почему бы не переправиться сразу? С нами мужчины не хуже других, — предложила Давда, обращаясь к Ку.

— А почему бы не подождать? Они-то ведь нас ждали.

Ку боялась за своих детей.

— А, понимаю! Дрожишь за мужа. Ну а я переправлюсь сейчас же, с Менашем: он ничего не боится.

Менаш пристально взглянул на нее, побелел и ни слова не ответил.

— Лучше бы подождать, — сказал Акли, — у нас много скота, да и работа кончена, спешить некуда.

Давда метнула на него странный взгляд; трудно сказать, чего больше было в этом взгляде: презрения или жалости. Тогда Акли обратился ко мне:

— А ты как думаешь?

Но прежде, чем я успел ответить, Давда сказала:

— Правда ведь, Менаш, ты поможешь мне переправиться?

— Помогу, — ответил тот как бы сквозь сон, крепко сжав побледневшие губы.

Менаш шагнул вперед, как будто не понимая, что делает. Давда уже зажала в ногах подол платья и протянула ему руку. Он машинально принял ее и вошел в воду. Он заслонял собою течение, чтобы оно не сбило Давду, но уровень воды был невысок: даже на самой середине было не глубже чем по пояс. К тому же Давда крепко стояла на ногах. Они шли наискось, чтобы легче было выдержать напор воды. Давда, ухватившись за его руку, без умолку тараторила, а он продвигался молча, широко расставляя ноги и не отрывая глаз от другого берега.

Вдруг Давда навалилась на него всей своей тяжестью; ясно было, что она делает это умышленно, потому что она даже не пробовала сопротивляться потоку воды. Он попытался нести ее, но тут же поскользнулся на круглом камне и упал навзничь. Давда не вскрикнула, не взмахнула рукой. Она оттолкнула его и одна добралась до берега.

Менаш силился встать на ноги. Вид у него, вероятно, был презабавный, ибо, барахтаясь в воде, он услышал насмешливый хохот Давды. Между тем течение бросало его из стороны в сторону. Он исчезал под водой, вновь появлялся, стукался головой о камни, хватался за воду, цеплялся за плывшие ветки, но их вместе с ним подхватывала стремнина. Он захлебнулся. Сознание его меркло, в голове проносились странные видения. Опомнившись, он высунул из воды голову и стал искать берег. Но налетевший ствол дерева опрокинул его. Менаш исчез под водой и опять захлебнулся. По жилам его разлилось какое-то странное умиротворение, он уже не ощущал усталости, и вдруг из тьмы выплыла такая картина: через реку перебирается свадебное шествие; Давда — невеста, она сидит на муле с богатой сбруей; окружающие ее женщины поют протяжные свадебные песни; ночь, но на невесте можно, словно днем, разглядеть мельчайшие детали украшений.