Мулуд Маммери - Избранное

— Ты прав, — сказал он, — только не стоит обольщаться. Практически мы ничем не в силах помочь — ни ты, ни я. Но если нас наберется достаточно много, если весь народ…

— Это слишком долго. А другие тем временем не упускают возможности, делают свое дело.

— Иного пути нет. Нельзя отрываться от народа.

— От народа отрываться нельзя, но народу всегда надо прокладывать путь: для выражения воли народа всегда требовалась элита.

Буалем пристально посмотрел Сержу в глаза:

— Нужны верующие, такие, как мы с тобой.

Удивление Сержа сменилось восторгом. Буалем причисляет его к верующим? Такое сравнение, прежде оскорбившее бы его, теперь привело в восхищение. Ибо куда яснее: при несправедливом устройстве капиталистического общества они с Буалемом оказались по одну сторону баррикады, оба они принадлежали к миру заклейменных, но не проклятьем, а буржуазным порядком. Даже если Буалем не знал этого или пока еще не знал. По сравнению с пресыщенными богачами, наследниками божьей милостью, теми, на кого незаслуженно изливалась божественная благодать, они с Буалемом были забытыми богом и людьми бедняками. И неважно, что обманутый Буалем ожидает от пустых небес спасения от тягот здесь, в миру. В один прекрасный день в его сознании, окутанном средневековым мраком, забрезжит свет, и Буалем встанет в ряды великой армии того класса, к которому он принадлежал еще до того, как посвятил себя служению всевышнему.

Буалем почувствовал, что расчет его оправдался, он добился некоторого успеха.

— Нефть принадлежит народу. Транснациональные корпорации хотят отнять у него нефть. Это самый настоящий грабеж. Надо помешать ему.

— Остается установить — как?

— Уже сейчас, во время этой экспедиции, мы сможем кое-что сделать.

— Что именно?

— Например, попробовать узнать истинную цель миссии Амалии, и это, — Буалем на мгновение умолк, — можешь сделать только ты.

— Невозможно работать в такую жарищу.

Голос Суад вернул их к действительности, хотя им показалось, что он донесся откуда-то из другого мира, она вышла из палатки, обмахиваясь веером.

— Я ни строчки не написала в дневнике и не смогла заснуть. Исследователи еще не вернулись?

— Нет еще.

— А пора бы уже.

Не успела она это вымолвить, как пронзительный хор голосов возвестил появление Амайаса. Из зарослей кактусов выскочила ватага ребятишек и бегом бросилась в сторону дюны, на которой вырисовывался его черный силуэт, за ним следовали Мурад, Амалия и еще двое — разглядеть их отчетливо на таком расстоянии было невозможно. Один из незнакомцев держал во рту дудочку, посылавшую слабые отблески всякий раз, как на нее падал лунный свет.

— Только этого не хватало, — сказала Суад, — они ведут с собой гостей.

Время от времени ветер доносил обрывки печальной мелодии, которая, по мере того как они приближались, звучала все громче.

— Вожди возвращаются под звуки музыки, — заметила Суад.

Ребятишки, присоединившиеся у подножия дюны к маленькому отряду, выстроились позади него кортежем, и так, торжественным шествием, они вступили на территорию лагеря.

— Вы заблудились? — спросил Серж.

— С Амайасом такого быть не может, — сказала Амалия, — он знает в округе все дюны наперечет, и в лагере Мараваля у него полно знакомых. По три стаканчика чая у каждого из них — на это требуется время… к тому же это действует на нервы.

— Ну, а в остальном?

— Очаровательно. Завтра мы все увидим по пути. Мы пришли с музыкой. Это друзья Амайаса. Вот это Лекбир… а это — Ба Хаму… А теперь пошли спать.

— Сначала надо выпить чайку, — заметил Амайас.

Ребятишки помогли Лекбиру и Ба Хаму собрать хворост и развести огонь.

— Пока греется чай, — сказал Амайас, — ради всего святого, сыграй нам что-нибудь, Лекбир.

Лекбир сжал губами скошенный конец свирели и закрыл глаза. Амалия села прямо против него, подогнув ноги, обхватив руками колени и склонив набок голову. Рядом с собой она усадила Ба Хаму. Остальные расселись вокруг них.

Нежный голос свирели вступил в единоборство с ветром, сильные порывы которого порою совсем заглушали ее.

Закончив играть, Лекбир открыл глаза и, с улыбкой взглянув на Ба Хаму, снова взялся за свою дудочку: полилась совсем иная мелодия, резко отличавшаяся от той, что он играл прежде. Ба Хаму вырвал у него из рук свирель.

— Нет, только не это, Лекбир… Слышишь? Только не это.

Лекбир по-прежнему улыбался.

— Это было очень красиво, — сказала Суад.