Мулуд Маммери - Избранное

Моханд смотрел на Тайеба, но Тайебу казалось, что он не видит его.

— Посмотри на эту мечеть! Четыреста лет стоит она здесь. Четыреста лет голос с этого минарета призывал наших отцов и отцов наших отцов на молитву или на собрание. Ты видишь, во что превратились четыре века молитв отцов наших отцов, Да Моханд? В пыль и камни! Ирумьены не любят нас, Моханд, брат мой, они презирают нас… презирают… презирают!

Он зарылся головой в складки бурнуса, рухнул на ступеньки возле Моханда Саида и зарыдал. Сквозь рыдания Моханд мог разобрать:

— Все мы умрем, Моханд… все, и ничего не получим ни на том, ни на этом свете!

Потом успокоился, встал. Неподвижные глаза Моханда не видели Тайеба, взгляд его витал где-то там, в горах.

Тайеб осторожно взял Моханда за руку.

— Моханд, брат мой, пойдем, пойдем, ты еще успеешь уйти через Южные ворота. А не то… околеешь под обломками, и, когда ты сдохнешь, никто даже крика твоего не услышит в этой пустыне. Пойдем!

Моханд резко высвободился. Тайеб снова накинул на плечи бурнус и уже спокойнее сказал:

— Прекрасно, я ухожу… да… я пойду к ирумьенам. Для меня, ты ведь знаешь, все кончено! Я буду жить с ними и умру тоже с ними. Но после того, как разрушат Талу, Да Моханд, я не думаю, что долго протяну. Понимаешь? Ты-то это понимаешь? Париж Парижем, но после сорока лет в Париже умирать ты вернулся сюда. А я, Да Моханд… Меня не станет после того, как уничтожат Талу, это уж точно. Поэтому, прежде чем оба мы умрем, я хочу попросить тебя об одной вещи, об одной-единственной! И если ты откажешь мне в этом, там, в раю, что скоро примет твою душу, мой призрак из ада будет преследовать тебя и не давать покоя, напоминая, что в этом мире ты отказал мне в последнем утешении.

Взгляд Моханда наконец оживился, белки его глаз с плававшими в них зрачками дрогнули. Он взглянул на Тайеба.

— Да Моханд, во имя того, кто смотрит на нас оттуда, — он показал пальцем на мечеть, — во имя груди, которая тебя вскормила, во имя рая, что скоро примет тебя, во имя твоей матери, во имя единственного ребенка, ниспосланного тебе аллахом, во имя сорока хранителей нашего рода, во имя всех святых ислама и во имя аллаха, единственного бога всех людей, бога праведных, — он показал на Моханда, — и бога предателей, — он ткнул пальцем себе в грудь, — перед смертью твоей и моей… даруй мне последнее прощение.

Тайеб умолк. Губы у него дрожали так сильно, будто его била лихорадка, а черные глаза, еще влажные от слез, с отчаянием впились в лицо Моханда. Но Моханд уже вновь погрузился в свои мечты или кошмары, которые столько месяцев терзали его ум здесь, на маленькой площади, на этих ступенях мечети, и снова застыли его веки над ледяным блеском глаз.

— Да Моханд! Да Моханд! — молил Тайеб.

Он схватил его за руку. Но Моханд, вдруг очнувшись, оттолкнул его с такой силой, что тот упал на обломки минарета, и голосом, какого Тайеб никогда не слышал, крикнул:

— Raus!

Тайеб поднялся, отряхнул пыль с бурнуса, еще раз взглянул на Моханда Саида.

— Прощай, брат Моханд! Я тебе прощаю, прощаю всем жителям Талы все зло, которое я причинил им, все презрение, которым они обливали меня. Прощай, брат!

Он бросился к Северным воротам, и Моханд Саид слышал, как шаги его стихали в отдалении, становились все глуше, потом совсем пропали.

Тайеб бежал, чтобы спастись от этих улиц, которые хватали его за горло, от гнетущего молчания домов. Взор его помутился. Двери, площади, стены, которые с детства были ему настолько знакомы, что он не обращал на них внимания, приобрели странные формы. Ему хотелось бежать отсюда как можно скорее, но с каждым шагом ноги его все больше сковывала невыносимая тяжесть. В конце концов он присел в изнеможении на пороге одного из домов над площадью Ду-Целнин.

Он уже собирался встать, когда с площади до него донеслись монотонные причитания какой-то женщины, вроде тех, что звучат на похоронах. Тайеб подумал: «Это Смина оплакивает своего сына. Пожалуй, так ее засыплет вместе с ним». Он попробовал встать, но упал, ноги его сделались мягкими, как из ваты. Он прислонился к дому и, держась за стены, спустился на Ду-Целнин, цепляясь за все, что попадалось под руку.

Когда и последний дом остался позади, он остановился, ноги теперь уже совсем его не слушались. Пустынная площадь казалась огромной. Женщина, причитавшая там, была не Смина, а Тасадит. Длинные пряди волос покрывали ее лицо, плечи, и, когда ветер на мгновение приоткрыл их, Тайеб увидел лицо Тасадит, утопавшее в слезах, — оно было ослепительно. Она держала на коленях голову Али и тихонько ласкала его волосы, шею, губы, глаза, которые она, должно быть, и закрыла. Она была одна на площади с мертвым Али. Ни старой Тити, ни ребенка Тасадит не было.