Мулуд Маммери - Избранное

Тогда Акли, как на учении, тоже сделал четверть оборота и, повернувшись к Али, устремив на него обезумевшие глаза, вытянулся по стойке «смирно», высоко подняв голову, и отдал честь единственной своей рукой.

В тишине слышались лишь доносившиеся время от времени со стороны САС смутный рев стада да возгласы пастухов, пытавшихся удержать животных. Фарруджа запричитала чуть слышно:

— Али, брат!

И вдруг дикий крик взорвал вязкий воздух, которым все они с трудом дышали. Стенание Тасадит, безумное, неистовое, сломало покров молчания, в котором они задыхались.

Ей ответили другие, еще и еще, и площадь Ду-Целнин превратилась в огненный берег, на который обрушился пронзительный, резкий, исступленный, нескончаемый вопль, вырывавшийся из открытых ртов всех женщин Талы. В него вливалось множество разных голосов: светлых и торжествующих — они звучали средь пороха и пыли сигналом к атаке; острых, будто клинок; пронзительных, гневных и спокойных, словно истина! Когда один, задохнувшись, сникал и, казалось, готов был умереть, рождался другой. Он начинался нежнейшей трелью, похожей на говор ручейка, но тут же резко взмывал и нескончаемо бушевал, яростный и победный. Шквал этот еще не был сломлен, а ему на смену уже вздымался новый.

На какое-то мгновение Марсийаку вспомнился голос учителя латыни, переводившего Саллюстия, и где-то за чертой горизонта ему привиделся неистовый бег неоседланных, необъезженных лошадей и послышался вопль черноглазых всадников варвара Югурты. Он снова открыл глаза: перед ним, словно крест, простирался труп Али, впечатавшего в пыль влажный поцелуй.

Сначала капитану казалось, что крики разбивались у него за спиной, словно волны моря в тихую погоду на пляже Айн-Тайа, когда они ровно и мягко накатывались на него, а он нежился на песке, у самой воды. Но скоро буря разбушевалась, и, когда варварское завывание достигло в исступлении своем предела, капитан почувствовал, будто по плечам, разрывая его, застучал свинцовый град пуль.

Он резко повернулся, отдал солдатам короткий приказ. Солдаты щелкнули затворами и начали стрелять в воздух. Короткие очереди взметнулись над неиссякаемым потоком диких голосов, крики приобрели запах пороха. Тогда солдаты выстроились в шеренгу возле флагштока и стали целиться в толпу. Акли махнул рукой в сторону женщин.

— Дайен, — сказал он, — хватит.

Крики разом смолкли.

— Прекрасно! — сказал капитан Марсийак.

Он повернулся к Тайебу:

— Переведи. Во-первых, я запрещаю хоронить труп.

Тайеб перевел, и тут капитану показалось, что он потерял свою былую самоуверенность. Марсийак добавил:

— Собаки-то ваши, верно, голодают? А?

Конечно, это были только слова. В Тале давно не осталось собак, уже два года, как всех их перебили, чтобы они не лаяли по ночам, когда приходили имжухэды.

— Во-вторых, я даю вам час на эвакуацию Талы. Через час ваша деревня будет разрушена… из орудия!

Верхняя губа его приподнялась, обнажив зубы, как для укуса. Тайеб перевел, потом обратился к капитану:

— А мой дом, господин капитан?

— Что твой дом? Ты разве не из Талы?

Все бросились в деревню. Солдаты стали спускаться с другой стороны к САС. Вскоре на Ду-Целнин под первыми лучами утреннего солнца осталось лежать лишь тело Али. Ворон описывал над площадью большие круги, и время от времени в небе ржаво скрежетало его хриплое карканье.

Они не знали, с чего начать сборы, что взять с собой, а что бросить. Сначала они стали складывать все, потому, что все было нужно, или просто потому, что они привыкли к вещам и дорожили ими. Но очень скоро узлы разрослись до огромных размеров и стали слишком тяжелыми. А капитан запретил брать мулов и ослов, запертых во дворе САС. Тогда они принялись все перебирать, но вынимали случайные вещи, связывая и перевязывая узлы как попало. У многих не было часов, и в конце концов люди стали спешить, метаться, не зная точно, сколько времени у них еще осталось.

Улицы Талы были пустынны. Только Моханд Саид остался сидеть на маленькой площади неподалеку от своего дома, на тех же самых ступенях мечети, где имел обыкновение сидеть уже столько месяцев. Возвращаясь с площади Ду-Целнин, крестьяне, жившие в верхней части деревни, увидели его на том же месте в обычной позе, как будто ничего и не произошло. Ни у кого не было времени расспрашивать его, почему он не уехал. Но все по очереди кричали ему, чтобы он шел домой собирать вещи, потому что деревня будет уничтожена, а Моханд, по своему обыкновению, не откликался, как будто ничего не слышал.