Мулуд Маммери - Избранное

Родители Гамлета были католиками, добропорядочными, как он сам говорил, католиками, без всяких там выкрутасов, просто потому, что не быть католиками неприлично. Католицизм, который они исповедовали, был вполне обтекаемый, без сучка, без задоринки: месса, причастие, благотворительность, иезуитский коллеж для детей, для всех без исключения, никаких разногласий (во всяком случае, не так уж много и не слишком серьезных) со своей совестью. Словом, хорошо смазанный и налаженный католицизм. Он царил в этом семействе веками, и на протяжении веков у них не возникало ни одной проблемы, для которой в их сознании или в окружении не отыскалось бы уже готового и вполне католического решения. Таков был и Гамлет.

Получив назначение в Алжир, он отправился туда воевать без особого энтузиазма (энтузиазм у них дома считался чувством простонародным, проявлением недопустимой расхлябанности, чуть ли не непристойностью: «Что за манеры, Рене!»), но и без отвращения. Разве сам Христос не говорил: «Я принес вам не мир, но меч»? Рене вовсе не был обязан при этом козырять громкими словами: разве об истине кричат? Она говорит сама за себя, а Запад, Цивилизация, Франция, Святая католическая церковь — все это были непреложные истины.

Прибыв в армию, занятую умиротворением, он начал с того, что дрался, жег, бил сапогами и кулаками по лицу тех, что зовутся феллага. Он никого не изнасиловал, но просто из отвращения, по собственной слабости. Он не пытал, правда потому, что не представился случай, но видел, как пытали другие, и не испытывал при этом ни особого удовольствия, ни угрызений совести, хотя и получил некоторое удовлетворение, будучи уверен в том, что пытали во имя правого дела.

И вот однажды вечером, как сам он рассказывал, во время очередного прочесывания нашло на него прозрение. Сомнения, угрызения совести, мучительные вопросы — все, что когда-то втолковывали ему на уроках катехизиса, все слова и понятия, казавшиеся ему до сих пор столь неизбежными, сколь и ненужными цветочками церковной риторики, вдруг заполонили его сознание. Вскоре после этого, получив отпуск, Гамлет отправился взглянуть на свою родную Бургундию, где ждали его невеста, и аббат, с которым у него было связано столько воспоминаний юных лет, и коровы, и зеленая трава, и доброе вино, и старые церкви, и глубокий покой над всем этим. В часть Гамлет вернулся другим человеком. Он воспылал желанием умереть, как великомученик, во имя вновь обретенной веры. С той поры прошел уже год, но рвение его все не угасало. Он воображал себя Христом или по меньшей мере одним из его апостолов, которому предопределено нести в мир слово добра и любви, и твердил это слово всем и каждому, по всякому поводу и без повода. «Особенно без повода», — говорил Марсийак.

Как только он приехал в Талу, каждому стало ясно, что САС он рассматривает как крепость, которую ему предстоит взять приступом; роту считает язычниками, которых он призван обратить в истинную веру; офицеров считает душами, блуждающими в потемках, которые надо скорей спасать и от дьявола, и от них самих, которые надо наставить на путь истинный, озаренный светом милосердия.

Кличка «Гамлет» пристала к нему с того самого дня, когда он, обожая готовые формулировки, изрек:

— Во имя цивилизации не пристало сражаться оружием варваров.

На что капитан ему возразил, что столь необычные методы — явление преходящее.

— Вот именно, — произнес Гамлет, — преходящее! Сейчас мы в порядке исключения позволяем себе подобные методы, а потом будем вынуждены все начинать с нуля. Нет, господа, нельзя безнаказанно играть с огнем. Еще Гамлет на башне в Эльсиноре…

С тех пор и прозвали его Гамлетом.

В большой комнате все говорили одновременно. Но Марсийак их не слушал. Он думал о телефонном разговоре с полковником… «Амируш пользуется явным пособничеством со стороны гражданского населения…» Увы, не так уж это явно! Потому что, несмотря на документы, оставленные Делеклюзом, доносы Тайеба, сведения, добытые Гамлетом, он не только не мог сказать, кто именно из жителей Талы был сообщником феллага, но даже не знал, существуют ли эти сообщники на самом деле. Капитан Марсийак кончил писать. Встал, взял два исписанных листа и внезапно появился с ними в соседней комнате в тот самый момент, когда Гамлет подводил итог какому-то своему рассуждению, которым он явно гордился.

— …Никому не дано избегнуть этого. Необходимо сделать выбор… и существует всего два исхода.