Мулуд Маммери - Избранное

В комнате, прилегавшей к его кабинету, командиры взводов остались выпить. Среди них был и Белаид. Судя по голосу, он был уже «хорош». Остальные тоже были сильно возбуждены. Конечно, они обсуждали события минувшей ночи. Речь шла о том, правильно ли было делить район на небольшие участки, как это сделал капитан, и не лучше ли было бы сосредоточить разрозненные части, увеличив тем самым огневую мощь, хотя и рискуя в этом случае дать противнику пройти в образовавшиеся широкие коридоры. Мнения разделились. В конце концов старшина заявил:

— Все думают, что феллага где-то там, в полях, а они отсиживаются в тепле и, может быть, даже здесь, в Тале.

Все шумно запротестовали.

— Во всяком случае, — сказал Белаид, — капитан знает, что делает. Это офицер что надо!

— Капитан, бесспорно, хороший офицер, — сказал Гамлет, — хотя о характере его действий можно спорить.

— Точнее! Непонятно, сержант, — сказал старшина.

— Хотите знать, что такое Марсийак? Да это, черт возьми, классический тип старого офицера, ну, из этих, со шпорами, он думает, что в атаку ходят в белых перчатках. Он говорит «училище», не уточняя какое, но это Училище с большой буквы, и для него это то же, что для евреев Сион. Каждое утро он чисто выбрит, каждое воскресенье после мессы ездит верхом и приходит в полное бешенство от того, что противники его не настоящие солдаты, с галунами, шпорами, традициями и заученным уставом!

Старшина хотел было запротестовать.

— А что, не так? — сказал Гамлет. — И доказательство — то, что сейчас произошло: феллага поступили нечестно. Им полагалось дождаться нас, пострелять, пошуметь… отважно, разумеется… Потом перевес наших сил вынудил бы их, конечно, сдаться, и, принимая их главного, капитан сказал бы: «Честь и слава мужеству побежденного героя!» А вместо этого они совершили налет и тут же смылись… как бандиты с большой дороги.

Капитан Марсийак вскочил. «Сейчас я набью ему морду».

Но, вспомнив о том, что там Белаид, снова сел. Нет, решительно сержант переходит всякие границы!

Шесть месяцев назад, когда полковник сообщил ему по телефону, что посылает к нему выпускника Высшей политехнической школы, Марсийак ожидал увидеть верзилу в очках, убежденного, что война — это подготовка исходных данных для стрельбы, но все-таки не забывшего, что он военный, что когда-то он носил фуражку и таскал саблю, шляясь по парижским мостовым. В первый же день его постигло разочарование.

Сержант Гамлет выглядел несерьезно: маленький, лицо и руки в веснушках, из-под огромных роговых очков смотрели растерянные глаза, в которых всегда было обещание какого-то открытия, и весь вид его был до смешного вызывающим.

А в общем — напыщенное ничтожество, которое читает «Тэмуаньяж крэтьен» [77] Французский католический еженедельник. и постится по пятницам. Зачем его принесло в армию? Сидел бы дома и решал свои уравнения. Потому что, если хочешь стать военным, надо поступать в Сен-Сир, как это сделал он, Марсийак, а не просто куда попало. Очень может быть, что дети дошкольного возраста могут заниматься черчением, но поди повоюй с этими детьми. А Гамлет и был как раз таким ребенком, да к тому же еще совершенно невыносимым. И надо же, чтобы именно этого типа прислали в помощники ему, Марсийаку, в то время, как здесь ему противостояли феллага под командованием Амируша.

Надо сказать, что сам Гамлет сделал все для того, чтобы у Марсийака, да и у всех остальных создалось о нем столь жалкое мнение. Начать с того, что у него есть идеи. Это бы еще куда ни шло, «тем хуже», как говорил Марсийак. Но он старается распространять эти идеи, стремится всех переубедить, обратить заблудших в истинную веру, сломить их заблуждение силой истины вместо того, чтобы думать о том, как раздавить врага силой оружия.

Когда Марсийак получил личное дело Гамлета, он тут же набросился на него, в полной уверенности, что отыщет в нем какой-нибудь изъян. Его постигло разочарование. Никакого изъяна, никакого, даже маленького пятнышка! И ничем, до отчаяния ничем не отличался этот несчастный Гамлет от всех других! В результате откровений, которым, кроме всего прочего, любил предаваться сержант, рассказывая о самом себе (видимо, набивая себе цену в собственных глазах), у Марсийака сложилось о нем полное представление: самый обыкновенный, очень средний француз.

А между тем ни его происхождение, ни полученное им образование — ничто, казалось, не предвещало столь печальной участи. Марсийак даже вынужден был признать, что в их прошлом было много общего.