Мулуд Маммери - Избранное

Охотник обернулся и, увидев нож, которым размахивал Башир, заторопился обратно. Смех душил его.

— Как вы меня назвали! Немврод? Ха-ха! Вот это мне по душе. А то жена зовет меня Тартарен, Тартарен из Бен-Мсика. Бен-Мсик — это где мы живем.

Он сунул нож в мешок, рукоятка из слоновой кости, сверкнув, исчезла.

— Вообще-то я его никогда не забываю!

Но тут же вытащил нож обратно.

— Или нет! Возьмите, я дарю его вам. Сделайте мне удовольствие, пусть это будет память обо мне…

Самое жаркое время дня они провели в Кенифре. Над мостом возвышались слепые стены касбы Моха-у-Хаму, тени от их выщербленных зубцов кружевами отражались в воде. Это отсюда в давние времена старый вождь посылал в бой против воинов покоренных им стран свою конницу. Теперь крепость стала просто конюшней: в базарные дни сюда загоняют скот. Там, где некогда звучали пушечные выстрелы и раздавался победный клич «ю-ю-ю», теперь благоухает навоз.

К вечеру они отправились на озеро Азигза.

— Это далеко? — спросил Башир.

— Да. Там нет никого. Будут только кедры и ты.

Они взобрались на самый гребень хребта, оставив позади груды камней, да и лес остался где-то далеко внизу. Но вдруг на дне тенистой впадины сверкнуло голубое зеркало Азигзы, на берегах его они снова увидели лес.

И никого, только они да кедры. Пастухи, появлявшиеся иногда вдалеке, не останавливаясь, гнали свои стада к лесным чащам. Весь день они слушали хрустальный плеск волн о гальку, пение птиц да эхо своих голосов, перекатывавшееся от одного берега к другому.

Когда они двинулись в обратный путь, солнце уже село. Они устали и всю дорогу молчали. Только у самого Мрирта Башир спросил:

— Куда ты хочешь теперь?

— Теперь я хочу умереть.

Он попытался было засмеяться. Она долго молчала, потом сказала:

— Ты нашел лекарство?

— Какое лекарство?

— Для Махсен.

— Как она себя чувствует? — спросил Башир.

— Это не только для нее. Мне оно тоже теперь понадобится.

— Что?

— Знаешь, как говорит Махсен? — сказала Итто. — Она говорит: «Они уходят, оставляют это на память и уходят, и даже не хотят посмотреть, каким он будет и будет ли похож на них».

Наступила ночь.

— Я могу отвезти тебя в Айн-Лёх, — сказал Башир.

— А что мне делать в Айн-Лёхе? Да и завтра я тогда не успею вовремя.

— А куда тебе надо завтра? Я тебя отвезу.

— К матери… на праздник… это высоко… в горах, там, где начинается Ум-эр-Ребия.

Она показала куда-то в темноту, в сторону юга.

— На какой праздник? — спросил Башир.

— Завтра… у истоков Ум-эр-Ребии будут праздновать мое обручение.

— Ты что, с ума сошла?

— Нисколько. Ведь замуж выходят самые разумные девушки. Завтра я стану невестой Рехо… а через месяц мы поженимся.

— И ты разгуливаешь по дорогам накануне своего обручения?

— Завтра я обручусь с Рехо, а сегодня… сегодня мой праздник с тобой.

Правой рукой он схватил ее волосы и осторожно запрокинул ей голову, повернув лицом к себе. Машину он вел левой рукой. Положив голову Итто на руль, он долго-долго целовал ее губы.

— Хочешь меня? — спросила она.

— Не сейчас, а ты?

— Я слишком тебя люблю, чтобы желать тебя.

Он чуть не врезался в дорожный столб, потом в другой. Машина резко свернула в сторону и сползла с дороги. Башир осторожно вывел ее обратно. Колеса снова зашептали что-то свое, тихое. Башир посмотрел на Итто. Она и не шелохнулась.

— Вот было бы хорошо! — сказала она.

— Я сейчас же отвезу тебя домой, к матери.

— Да, но по дороге мне надо навестить мою тетушку, ее зовут Т уда, и ее сына, его зовут Моха. Поужинаем у них.

Проселочная дорога, которая вела к тетушке Туде, была довольно сносной, но потом все чаще стали попадаться каменистые завалы, ямы и рытвины. Тетушка жила над Танефнитом.

Моха зарезал для гостей барана.

Сначала Итто ничего не ела, потом, заразившись аппетитом Башира, взялась за мешуи [69] Баран, жаренный на вертеле. и соус, приправленный шафраном, с удовольствием отведала жирной курятины. Баранину она резала тем самым ножом с широким коротким лезвием, что подарил им охотник.

— Таким ножом хорошо резать. Он разрезает мясо до самой кости, — сказал Моха, и белые зубы его обнажились в улыбке.

Башир только что наточил нож, от одного его прикосновения с руки слетали волосы.

— Ну и остер нож, — сказал Моха. — Барану, которого будут резать таким ножом, не придется мучиться, он не успеет почувствовать боли.

Чай был крепкий, горячий и очень сладкий, в меру приправленный душистой мятой. Закрыв глаза, Башир машинально подносил горячий стакан к губам, казалось, он был бездонным: Моха не переставая наполнял его. Итто, сидевшая слева от Башира, тоже пила чай. Время от времени она повторяла: