Джумпа Лахири - Низина

— Ну, вот же она, — сказала Бела, увидев мать на пороге. — Видишь? Я же говорила тебе, мама всегда быстро возвращается!

Но Субхаш, стоявший у окна спиной к двери, не сразу повернул голову.

Он не набросился на нее сразу с упреками. Просто наказал ее тем, что не разговаривал с ней неделю, делал вид, как будто не замечает ее, — так вели себя его родители после гибели Удаяна. Не выказывал ни злости, ни гнева, просто жил с ней в одном доме так, словно там находились только он и Бела. Наконец он нарушил молчание со словами:

— Моя мать была права. Из тебя получилась плохая мать. Тебе лучше было вообще не рожать.

Она извинялась, говорила: этого больше никогда не повторится. Она восприняла его слова как оскорбление и ненавидела его в тот момент, но понимала — он прав и никогда не простит ей того, что она сделала.

Они продолжали жить в одном доме, но теперь он отвернулся от нее так же, как она до сих пор отворачивалась от него. Теперь она получила для себя это вожделенное свободное пространство, ради которого выходила за него замуж. Теперь он сам охотно дал его. Он больше не прикасался к ней в постели и не заводил разговоров о втором ребенке.

Когда весной ее приняли в платную аспирантуру в Бостоне, Субхаш не возражал. Не возражал, когда она начала ездить туда на рейсовом автобусе дважды в неделю или когда она договаривалась со студентками, чтобы те за небольшую плату посидели с Белой в ее отсутствие. Он не винил ее за этот раскол в семье или за желание провести свободное время по своему усмотрению.

Вопрос о разводе у них не поднимался. Они поженились ради Белы, и, несмотря на урон, причиняемый Гори их браку, несмотря на ее новую свободу, существование Белы оставалось фактом.

Кроме того, Гори, будучи теперь еще и студенткой, не имела собственных средств. Как и Бела, она целиком и полностью зависела от Субхаша и не смогла бы выжить без него.

Каждый день она убывает. Убывает вода, почти не видно ее через решетку террасы. Биджоли видит, как и в прудах, и в низине вода уходит, обнажается земля. На дне становятся видны всякие старые тряпки, газеты, пустые пакеты из-под молока, блестящие обертки от иностранных шоколадок, пустые стаканчики из-под йогурта, темные пузырьки, даже спутанные клочья волос из расчески.

Весь этот мусор грудой сбивается к берегу. Издалека груда кажется белесой, а подойдешь — разноцветная.

Люди всегда бросали мусор в воду, но сейчас это делается с умыслом. Вроде бы нелегально, но повсеместно принято теперь в Калькутте так избавляться от отходов. Делается для того, чтобы заболоченные места затвердели, чтобы их можно потом разбить на участки и застроить, чтобы заселить их людьми и растить там новые поколения.

Так уже было на севере, в Бидханнагаре. Она читала в газетах про то, как голландские специалисты осушали тамошние земли. Вместо воды появлялась суша. Выстроили на этой свалке целый город и назвали его Солт-Лейк.

Когда-то давно — они только приехали в Толлиганг — вода здесь была первозданно чистой. Субхаш с Удаяном в жаркие дни купались. Люди из бедных семей вообще здесь мылись. После сезона дождей бродили цапли, а в чистейшей воде отражался по ночам лунный свет.

Теперь вода здесь остается всегда только в середине — противного зеленоватого цвета с разводами, напоминающая военную технику. А когда солнце палит нещадно, низина прямо на глазах превращается в вязкое илистое поле, вода из нее сильно испаряется.

Водяной гиацинт растет, несмотря на свалку, упорно пускает новые корни, разрастается. Застройщикам, положившим глаз на эту землю, видимо, придется выкорчевывать гиацинт, вырывать его с корнем то ли вручную, то ли машинами.

Каждый день в определенный час Биджоли встает со своего стула. Спускается вниз во двор, срывает цветы бархатцев, жасмина и еще георгинов, что муж выращивает в горшках. Они такие красивые — люди из-за забора заглядываются на них. Получается небольшой букетик.

Мимо прудов она идет к краю низины. Походка у нее теперь не та. Координации, считай, нет, оттого и равновесие шаткое. Она переставляет кое-как ноги, шлепает вразвалочку, лишь бы не упасть.

Пока идет, вспоминает тот страшный вечер. Давно он случился, о нем теперь могут слагать легенды. Соседские дети, родившиеся уже после гибели Удаяна, как увидят ее с букетиком и медным кувшином, так сразу притихнут-присмиреют.

Она моет тряпочкой памятный столбик, убирает вчерашние цветы и кладет свежие. В этом октябре уже двенадцать лет. Она окунает руку в воду и брызгает на новые цветы — чтобы продержались подольше.