Джумпа Лахири - Низина

Биджоли понимает, что пугает этих детей. Для них она какой-то призрак, целый день маячит на террасе, а потом, в одно и то же время дня, выплывает из дома. Ей каждый раз так и хочется сказать, что они правы, что призрак Удаяна обитает здесь — и в доме, и вокруг дома, и в окрестностях. Блуждает по всему кварталу.

Когда-нибудь, если они попросят, она расскажет, что видит его все время. Как он появляется вдалеке, приближается к дому после долгого рабочего дня в колледже. Как проходит через калитку во двор с сумкой на плече. По-прежнему чисто выбритый, сосредоточенный, просит поесть, попить чайку, спрашивает, почему она до сих пор не поставила чайник, а потом спешит поскорее засесть за свой письменный стол.

Она слышит его шаги на лестнице, слышит, как он включает вентилятор у себя в спальне. Слышит шумы в его коротковолновом радиоприемнике, который уж давным-давно не работает. Слышит, как он чиркает спичкой, как та с шипением загорается.

И пределом бесчестия для их семьи было то, что им так и не вернули его тело. Им даже было отказано в утешении воздать ему последние почести. Они не имели возможности обмыть его, как полагалось, и украсить цветами. Не могли проводить его в последний путь на плечах боевых товарищей с возгласами «хари бол!».

Да их семья и не пыталась прибегнуть к помощи закона. Как обращаться к такому закону, который позволил полиции убить сына? Они с мужем еще какое-то время искали его имя в газетах. Искали доказательства тому, что и так видели собственными глазами. Но в газетах не было ни упоминания, ни строчки. О его гибели свидетельствовал только вот этот небольшой памятник, установленный его партийными товарищами, его соратниками.

Все-таки не зря они с мужем назвали его в честь солнца. В честь солнца, дарящего жизнь и не берущего взамен ничего.

На следующий год после гибели Удаяна, в год, когда Субхаш увез Гори в Америку, муж Биджоли вышел на пенсию. Он поднимался до рассвета и на первом трамвае ехал в Бабу-Гхат, где совершал омовение в Ганге. Возвращался, завтракал, а потом он запирался в своей комнате, сидел там целый день и читал. На обед он отказывался от риса, просил вместо него дать ему теплого молока или нарезать дольками фрукты.

Так в затворничестве, в маленьких ограничениях и лишениях проходили его дни. Он больше не просматривал газеты и перестал сидеть с Биджоли на террасе, жалуясь на сырой ветер и на кашель. Он читал Махабхарату по-бенгальски, по нескольку страниц в один присест, путался в этих историях, которые вроде бы знал назубок, в этих античных конфликтах, ничуть не затрагивавших его за живое. Когда глаза его стали слепнуть и мутнеть от катаракты, он не пошел к врачу проверить зрение, а просто начал пользоваться лупой.

Потом он принялся заводить разговор о продаже дома и отъезда из Толлиганга и вообще из Калькутты. Совсем в другую часть Индии, например в какой-нибудь тихий городок в горах. Или получить визы и уехать в Америку к Субхашу и Гори. Ничто, говорил он, не привязывает их больше к этому месту. И большой пустой дом — только насмешка над будущим, о котором они мечтали когда-то.

Она, конечно, думала над этими предложениями, но недолго. Представляла себе, что это будет означать. Поехать в такую даль, мириться с Субхашем, признать и принять Гори, познакомиться с ребенком Удаяна.

Но Биджоли не могла бросить дом, где Удаян жил с самого рождения, и окрестности, где он погиб. Террасу, с которой она в последний раз видела его, пусть даже издалека. Поле за низиной, куда потащили его убивать.

На этом поле, кстати, выстроили дома. Новенькие дома, на чьих крышах гнездятся телевизионные антенны. По утрам рядом с новым кварталом работает базар, где, Дипа говорит, цены на овощи гораздо ниже.

Однажды, месяц назад, муж ее, как всегда, натянул перед сном москитную сетку и завел будильник. Утром Биджоли заметила — дверь в его комнату по-прежнему закрыта, а он не поехал окунаться в Ганг.

Она не стала стучаться к нему, пошла на террасу и сидела там, пила чай и глядела на небо, где ползали тучки, но дождя не было. Она велела Дипе отнести ее мужу чай и разбудить его.

Через несколько минут, когда Дипа вошла в комнату, Биджоли услышала, как разбились вдребезги чашка с блюдцем. Еще до того, как Дипа прибежала на террасу и сообщила, что ее муж умер во сне, Биджоли уже догадалась сама.

Она стала вдовой. Как Гори. Теперь Биджоли носит белые сари, без узора и без каймы. Она сняла с себя все браслеты и не ест рыбу. И больше не красит киноварью пробор в волосах.