Элеанор Каттон - Светила

– Красивые, – промолвила она. – Это буревестники или, может, бакланы?

– Это же альбатросы! – широко улыбнулся юноша. – Самые настоящие альбатросы! Погодите, вот еще вон тот красавец вернется. Сейчас прилетит: он вот уже какое-то время над кораблем кружит. Господи, как это, должно быть, здорово – летать ! Вы представляете?

Анна улыбнулась. Альбатрос заскользил прочь, развернулся и начал набирать высоту в воздушном потоке; она проводила его взглядом.

– Альбатросы, они столько удачи приносят! – рассказывал юноша. – А как летают – это что-то невероятное! Рассказывают, что они следуют за кораблем многие месяцы, в любую погоду – порою на другой конец света. Одному только Господу ведомо, где побывали эти – и чего насмотрелись, если на то пошло.

Альбатрос развернулся боком и сделался почти невидимым: белой стрелкой, бледной на фоне неба.

– Очень немногие птицы по-настоящему мифологичны, – продолжал юноша, по-прежнему не сводя глаз с альбатроса. – Ну да, наверное, вóроны и, пожалуй, голуби тоже символичны… но не более чем совы или орлы. То ли дело альбатрос. Ему присущ особый вес… особая знаковость. Существо того же порядка, что и ангелы; от одного названия сердце замирает. Я так рад, что их увидел. Прямо растрогался. Как же чудесно, что они охраняют вход в гавань! Как вам такое знаменье – для города золотоискателей! Я услышал их крики – они-то меня и разбудили – и вышел на палубу, потому что никак не мог понять, что за звуки такие. Сперва подумал, свиньи.

Анна искоса глянула на него. Парень, никак, в друзья набивается? Он говорил так, словно они – близкие приятели, хотя за все время путешествия из Сиднея они на самом-то деле разве что мимолетно здоровались друг с другом: Анна по большей части держалась на женской половине, а юноша – на мужской. Имени его девушка не знала. Разумеется, она видела его издали, но никакого впечатления он на нее не произвел, ни хорошего, ни плохого. А теперь вот оказывается, он – чудак тот еще.

– Я тоже проснулась от птичьих криков, – отозвалась Анна и тут же добавила: – Наверное, мне следует сходить разбудить остальных. Такое дивное зрелище никак нельзя пропустить.

– Не надо, – попросил юноша. – Ох, не надо, пожалуйста. Не выношу столпотворения. Только не в этот час. Кто-нибудь непременно ляпнет: «…И мертвый Альбатрос на мне висит взамен креста…» или «…Старик Моряк, он одного из трех сдержал рукой…» [73] Из поэмы С. Т. Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе». Первая цитата приводится в переводе В. Левика, вторая – в переводе Н. Гумилева. – и весь остаток пути все будут спорить с пеной у рта, пытаясь восстановить поэму от начала и до конца, и перессорятся, выясняя, что за чем идет, лишь бы обставить соседа, кичась собственной памятливостью. Давайте просто полюбуемся сами – вы и я. Рассвет – время глубоко личное, вы не находите? Располагающее к одиночеству. Обычно так говорят про полночь, но мне кажется, что полночь – пора самая что ни на есть компанейская: все спят в темноте бок о бок.

– Боюсь, я нарушаю ваше уединение, – промолвила Анна.

– Нет-нет, что вы, – возразил юноша. – Уединением лучше наслаждаться в компании. – Он одарил ее быстрой усмешкой, Анна улыбнулась в ответ. – Особенно в компании одной-единственной родственной души, – добавил он, вновь отворачиваясь к морю. – Это ужасно – чувствовать себя одиноким наедине с самим собою. Я люблю это ощущение, но только когда я не один. Глядите, глядите, какой красавец! Сейчас опишет круг – и вернется.

– Птицы всегда напоминают мне корабли, – промолвила Анна.

Юноша обернулся и жадно воззрился на нее:

– Правда?

Анна зарумянилась под его пристальным взглядом. Глаза у юноши были темно-карие, брови густые, губы очень полные. Голову его венчала фетровая кепка с плоским козырьком; из-под нее выбивались темно-золотые пряди: они буйно вились у висков и над ушами. По всей видимости, юноша коротко остригся несколько месяцев назад и с тех пор к парикмахеру не заглядывал.

– Да вот просто придумалось, – промолвила Анна, вдруг застеснявшись.

– Так договаривайте же, – попросил юноша. – Обязательно! Расскажите.

– Большие корабли в воде такие грациозные, – проговорила наконец Анна, отвернувшись. – Ну то есть в сравнении с легкими суденышками. Если лодочка слишком легкая – если она прыгает на волнах, как поплавок, – движения ее лишены всякой грации. Вот и с птицами так же, мне кажется. Крупных птиц ветер не швыряет из стороны в сторону. В воздухе они выглядят так царственно. Взять хоть вон того. Смотришь, как он летит, и словно бы видишь, как большой корабль взрезает волну.