Мартина Боргер - Кошачьи язычки

Ее рассказ о спасении моей сумки заставил меня смеяться до слез. Не знаю никого другого, кроме Додо, кто мог бы превратить пустячное происшествие в уморительный анекдот. У нее и без того богатая фантазия, а уж когда она входит в раж… Из моего мини-бара она достала бутылку коньяка и явилась с ней ко мне в ванную, где принялась в лицах представлять двух исполненных достоинства корабельщиков в шляпах а ля принц Генрих, с их степенным, медлительным выговором. Щедро глотнув из бутылки, она рухнула на колени и тут же, без перехода, начала изображать злобного таксиста, готового прирезать пассажиров, вздумавших покататься в его автомобиле.

Тут она вспомнила, что умирает от голода, схватила телефон и завела с отделом обслуживания в номерах долгую дискуссию о составных частях сандвича, отдаваясь этому занятию с такой же пылкостью, как к любому другому. Я решила подождать, пока ей принесут заказ, пусть отдаст должное сандвичу, а потом я начну свою исповедь. Впервые за все время этой поездки у меня появилось чувство, что я в состоянии это сделать. Возможно, утренний срыв был мне необходим, чтобы пробить ту стену, которую я воздвигла вокруг себя после того, как Старик в первый раз затащил меня на клетчатое белье. Я держалась целых четыре года. Это больше, чем может вынести человек.

Как-то раз, примерно за полмесяца до моего четырнадцатилетия, он явился, когда я выходила из дома с бутылкой «Нуль-нуль». Я собиралась на загородную велосипедную прогулку, с которой не намеревалась возвращаться. Через неделю нашли бы меня где-нибудь в кустах. Или вообще не нашли бы. Накануне вечером мы поспорили, можно сказать, впервые так откровенно. Он сидел у меня на занятиях по подготовке к конфирмации, и пастор Людерс велел нам выбрать какое-нибудь место из Библии. Я нашла один стих из 35-го псалма: «Милость Твоя до небес, истина Твоя до облаков». Он понравился мне из-за неба и облаков, которые напоминали о снеге и буре, а снег и буря для меня означали Данию, Кристину и Эрика Серенсенов. Но Старик уперся, он утверждал, что этот же стих много лет назад выбрала Сюзанна, а потом предложила его же мне, хотя сама она этого не помнила. Он горячился все больше. И нашел другой стих: «Призови меня в беде — и спасу тебя». Он настаивал, чтобы именно его я сделала девизом своей жизни. Я до сих пор уверена, что он не понимал всего цинизма ситуации.

В тот же вечер он позвонил пастору Людерсу, чтобы высказать свое мнение. После того как он положил трубку, я накричала на него — впервые в жизни, а потом сказала, что вообще не пойду на конфирмацию. Никто меня не заставит. Я орала, он бушевал, Сюзанна металась между нами и слезно умоляла нас помириться. Конечно, выбор стиха очень важен, но не настолько же! «Оставь ребенка в покое, Вальтер!» — скулила она, но он ее не слушал, пока она не заплакала. Тогда он обнял ее и погладил по спине. А на меня зашипел: «Неужели тебе не стыдно? Довела мать до слез! Знаешь ведь, какая она нервная!»

А на следующее утро он перехватил меня, когда я пыталась запихнуть в сумку на велосипедном руле средство для чистки туалета. Отобрал бутылку и потащил меня в спальню. Он выглядел испуганным, уверял, что любит меня без памяти, что ему больно, что мы поссорились, и, само собой разумеется, я могу взять тот стих, который сама выбрала, если он значит для меня так много. И что я должна быть к нему ласковой, потому что он готов ради меня руку себе отрубить. И что, если я буду делать глупости, Сюзанна повесится. С того дня он глаз с меня не спускал, проверял все: мою комнату, мои школьные тетради, мои платья. Он все держал под контролем: мое тело, мою душу — всю мою жизнь. Он не разжал клещи, и когда мне исполнилось пятнадцать. И не разжал их до сих пор.

Над чем это Додо хохочет в трубку? Я всегда завидовала ее таланту установить контакт с любым человеком, от почтальона до официанта, два слова — и они лучшие друзья. Над ней Старик не посмел бы надругаться, она уже в одиннадцать лет умела любому дать отпор. С Норой у него тоже ничего бы не вышло, у нее такая особенная душа — цельная, как будто круглая, ей нельзя причинить вред, она неуязвима, и это замечает каждый, кто имеет с ней дело. Я полагаю, что роман Додо с Ахимом был обречен, едва на горизонте появилась Нора. Она всегда права и всегда будет права, что бы ни произошло. Родители любили ее, поэтому и она научилась любить. Она воспринимает свою любовь к Ахиму как нечто само собой разумеющееся и потому нерушимое. А я… Откуда мне знать, как любят?