Назим Ракха - Плакучее дерево

— По крайней мере, не собирался этого делать. Та пуля, она предназначалась не Шэпу. Дэниэл Роббин пытался убить меня. Он целился в меня, Ирен, а не в Шэпа.

Посреди тишины возникли звуки — жужжание, всхлип, вздох. А затем Ирен услышала их все, а потом собственное сердце. Она услышала собственное сердце. И свою душу, у которой тоже был голос, и она услышала, как эта душа треснула пополам.

— Их связь тянулась несколько месяцев. Первый раз я их застукал на речке. Сидели рядышком, как голубки. Шэп даже склонил ему на плечо голову, совсем как девушка. Меня едва не вывернуло при виде этой омерзительной сцены.

— Прекрати!

— Затем в субботу, за пару дней до убийства, я снова застукал их вдвоем. На том же самом месте, только на этот раз все было гораздо хуже. В тысячу раз хуже. Я тогда сорвался и отлупил этого Роббина. Думал, тот усвоит урок и отстанет от нашего сына. Затем в понедельник я на минуту заехал домой и вновь застал их вдвоем.

— Я сказала, прекрати!

Руки Нэта были сжаты в кулаки, голова тряслась, словно он отказывался верить собственным словам.

— Нет, я приехал домой вовсе не за этим. Но когда я их там увидел… Что еще мне оставалось… Нет, ты только представь себе. Я прихожу к себе домой и вижу этих двоих… занятых своим делом. — Нэт укусил костяшки пальцев. — Неудивительно, что я взбесился.

Ирен ощутила во рту привкус желчи — горький, резкий. Неприятный. Если он не замолчит, видит бог, она придушит его собственными руками.

— Я попытался их остановить, напугать, если на то пошло. Я был вне себя от гнева. Я схватил Роббина. Я помню, как это сделал, прижал его к стенке и начал избивать. И все это время Шэп умолял, чтобы я его отпустил. Они стали для меня последней каплей, эти его мольбы. Мне было тошно их слушать. И тогда я набросился на него. Помню, я ударил его по лицу, затем потащил через комнату, он упал на пол.

— Прекрати, — твердо произнесла Ирен. — В тот день наш дом ограбили. И грабителем был Роббин. И он не был знаком с Шэпом. Видел его впервые в жизни. Если ты пытаешься остановить меня, отговорить, чтобы я не ездила к нему, ложь тебе не поможет. Прошу тебя, ради бога, прекрати!

— Вот и Шэп твердил то же самое. Помню, как он истошно вопил, как выкрикивал эти же слова. «Ради бога, прекрати!» Я тогда решил, что он боится, что я его буду бить. И знаешь, о чем я тогда думал? Какое ты имеешь право о чем-то просить Бога? Вот до чего они меня тогда довели, эти двое. Какое право имел мой сын взывать к кому-то о помощи? — Нэта трясло, и он был не в силах унять эту дрожь. — И тогда случилось это. — Он поднял глаза. По щекам его, словно струйки кислоты по камню, катились слезы.

Ирен попятилась, пока ей на плечи не легли чьи-то руки. Джефф. Он прижал ее спиной к своей груди, и они оба застыли, глядя на Нэта. Тот прикрыл лицо руками, и губы его натужно пытались произнести имя собственного сына.

— Шэп, боже мой, Шэп. Он бросился между нами. Роббин выстрелил, и Шэп получил пулю.

В секции особо опасных преступников было подозрительно тихо. Никто не кричал. Не колотил в дверь. Известие о том, что Роббину назначили дату казни, просочилось в камеры подобно вирусу, и теперь все залегли, затаились в своих углах. С точки зрения заключенного, все, что как-то выделяло его из массы других, — будь то дисциплинарные меры, болезнь, даже расположение его камеры — было частью системы суеверий, которая помогала определить, кто следующий кандидат на смертное ложе.

Рик Стоунхайм вынул руку из пакета с семечками и указал на камеру, соседнюю с камерой Роббина.

— Чавер вот уже третий день отказывается от пищи. Утверждает, что он следующий.

Мигель Чавер стоял прижавшись к стальным прутьям двери.

— Вы послали за капелланом? — спросил у коллеги Мейсон.

— Нет.

— А почему нет?

— Ничего, скоро он сам придет в норму.

Мейсон вытащил стул и сел рядом со Стоунхаймом. Стул был произведением дизайнерского искусства и обошелся казне в тысячу двести долларов. Этот предмет мебели и еще пятьдесят других ему подобных были частью контракта, выторгованного профсоюзом. Рост жалованья был заморожен, зато теперь персонал тюрьмы сидел на удобных, эргономичных стульях. Сначала в глазах Мейсона это было величайшей глупостью. Тратить деньги на стулья и одновременно экономить на борьбе с наркомафией и реабилитации наркоманов. Но сейчас, сидя на наблюдательном пункте, взятый словно в кольцо тюремных камер, он не мог не признать, что кресло это, со слегка изогнутой спинкой и подлокотниками, было очень даже кстати.