Назим Ракха - Плакучее дерево

Уотерс задумчиво покачал головой. Его коротко стриженные волосы выгорели под летним солнцем, пока он катался на велосипеде, ходил в походы и поднимался в горы со своими сыновьями. Он был в разводе, как и Мейсон, но с детьми ему повезло гораздо больше. Ему удалось сохранить с ними теплые отношения, и они часто вместе проводили вместе время. В этом плане Мейсону повезло гораздо меньше — его дочь вообще не желала иметь с отцом ничего общего. Когда он уехал из Чикаго, ей было полтора года. Жена сама выставила его за дверь, так как боялась перепадов его настроения, приступов депрессии и вспышек гнева. Однажды он поднял руку на соседа лишь за то, что тот без спроса взял у него веник. Мейсон вышвырнул беднягу из дома, а заодно сломал ему нос. Жене в тот раз тоже досталось. Осознав, что он натворил, Мейсон тогда обещал исправиться, в корне измениться, найти хорошую работу, создать уют в доме. Но Шона сказала, что с нее хватит. С тех пор он видел ее и дочь ровно восемь раз.

— С ними никогда не знаешь наверняка, — со знанием дела сказал Уотерс. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Тюрьма — суровое место, здесь даже стены как будто пропитаны ожесточением и злобой. Потому и кажется странным, когда не встречаешь никаких возражений и препятствий.

— Вообще ничего. Ни страха, ни злости, ни отчаяния. По-моему, это в принципе ненормально. Если ему так хочется умереть, должны ли мы вообще его казнить?

— Что ты имеешь в виду?

— Казнь ведь по идее должна служить наказанием, верно я говорю?

— Правильно.

— Ну а какое это наказание, если он сам хочет умереть? У тебя есть дети. Когда они плохо себя ведут, разве ты идешь и покупаешь им то, что они хотят?

Уотерс посмотрел на Мейсона:

— Нет. Но это совершенно разные вещи. Даже не смей сравнивать. И вообще я как-то не очень ему верю, знаешь ли. Тому, что он хочет умереть. Никогда в такое не верил. Даже когда люди совершают самоубийство, все равно они покидают этот мир с чувством сожаления.

Мейсон задумчиво повертел в руках ключи от машины. Перед его мысленным взором предстало тело матери, распростертое на асфальте, в тот вечер, когда был осужден его брат. Она вернулась из суда, приготовила младшему сыну ужин и подала на подносе прямо на диван, где он смотрел телевизор, чтобы ему не пришлось вставать и идти на кухню. Затем вышла из комнаты. Некоторое время спустя до его слуха донеслись звуки полицейских сирен, но он не придал им никакого значения. У них в районе всегда было неспокойно, вечно орудовали банды, случались потасовки и поножовщина, процветала торговля наркотиками и проституция. Но потом он услышал крик и подошел к окну…

— Возможно, ты прав, — обратился он к Уотерсу. — Просто я знаю, какая это грязная работа.

— Не могу не согласиться. Но знаешь, что я тебе скажу? Мне кажется, ты слишком серьезно воспринимаешь это дело. Такое философствование до добра не доведет. Знаю, знаю, тебе это свойственно, но не советую злоупотреблять. По крайней мере, в этом случае точно.

Мейсон хмыкнул:

— Да знаю я. Во Флориде нам это отдельным пунктом объясняли в правилах. Тамошний смотритель, Лютер Парсон, если дело шло к тому, что кого-то вот-вот поджарят на электрическом стуле, обычно заставлял нас ознакомиться с делом, заставлял читать газетные вырезки и все такое прочее. Он всегда говорил, что мы не должны забывать о содеянном преступлении, постоянно думать о нем, и ни о чем другом.

— Я бы добавил в этот список правонарушений Роббина. С этим парнем вечно были проблемы, с тех самых пор, когда он первый раз преступил закон.

— Ему было всего семь лет, — заметил Мейсон.

— В семь лет он уже пытался поджечь чужой дом.

— Его мать была наркоманкой.

Уотерс тем временем продолжил перечисление грехов приговоренного к смерти:

— Десять, если не ошибаюсь? Десять приемных семей за девять лет. Поджог, нападение, грабеж — он был абсолютно неуправляемым.

— У него на глазах застрелили мать.

— Ага, а через двенадцать лет несчастный, заблудший, свернувший с пути истинного парень идет и убивает мальчишку. Я просто хочу сказать…

Мейсон неохотно кивнул.

Первая тюрьма, в которой ему довелось работать, — это Понтиак в Пеории. Жесткое место, где держали таких же жестоких негодяев, которые и выглядели, и вели себя как Тьюлейн. Озлобленные. Грубые. Тупые. Мейсон не испытывал к ним ни капли сочувствия. Потом его перевели в Луизиану, в тюрьму Ангола. И вновь его подопечные представляли собой скопище таких же ублюдков. Но к некоторым из них Мейсон сумел-таки найти подход и увидеть их с другой стороны. Запутавшихся, напуганных, беззащитных. Впрочем, чего про них нельзя было сказать, так это что они упустили в жизни свой шанс — у них с самого начала не было ни единого шанса. Многие из них вообще не умели читать, несколько человек не умели даже считать, а один каждую ночь во сне звал мамочку. Через два года Мейсон уволился оттуда и поступил в колледж, который через шесть лет закончил дипломированным специалистом в области уголовного права и получил работу во Флориде. Теперь он с большим интересом слушал истории заключенных и брался за работу с отвращением только тогда, когда приходило время посадить очередного собеседника на электрический стул.