Джули Тиммер - Лишь пять дней

— Мне нужно идти, — прошептала она, тайком оглядев коридор, — учительница сказала. Она сделала шаг по направлению к классу и нетерпеливо посмотрела на мать, ожидая, когда ее отпустят.

— Конечно, — ответила Мара и помахала на прощанье, — иди! У меня все будет в порядке, скоро приедет такси. Я подожду у входа…

— А ты можешь подождать за деревом, чтобы из окна тебя не видели?

Мара быстро кивнула и отвернулась.

Вышла на улицу, прислонилась к стволу, уронила голову на грудь, как вдруг услышала рядом звук притормозившей машины.

Гарри выскочил из такси и бросился к ней, глаза широко распахнуты, мотор работает.

— Что случилось? Вы выглядите, будто хотите провалиться под землю!

Она подняла опухшее красное лицо, посмотрела на него, открыла было рот, чтоб ответить. Однако не выдавила из себя ни звука, только медленно покачала головой, глядя мимо водителя на машину.

— Конечно, — сказал он мягко, — мы сейчас поедем домой. — Без лишних слов он наполовину вел, наполовину нес ее к машине, помог сесть, пристегнул ремень.

Пока они ехали, Мара слепо уставилась в окно, не замечая ярких красок Плано, видя лишь темные, злые, полные слез глаза дочери, а девочка стояла униженная, умоляла мать спрятаться за деревом, чтобы ее не видели другие дети.

Мара перестала смахивать слезы, льющиеся по щекам, перестала прикладывать платок к носу, прекратила прижимать пальцы к опухшим глазам в надежде, что они придут в норму.

Она позволит Гарри, взгляни он на нее через зеркало заднего вида, видеть клиентку во всей красе, такой, как есть, — уродливой, в пятнах, опухшей, в соплях. А если не видит сейчас, то увидит, когда будет помогать выйти из такси. Она заслужила. Она заслужила все это, и даже больше, после того позора, через который заставила пройти свою дочь.

От отвращения к самой себе за те глупые мысли, которые пришли ей в голову в школьном коридоре, у нее вырвалось ворчание. Она практически убедила себя, что быть рядом с ребенком при любых обстоятельствах — лучше для Лакс, лучше, чем если у нее вообще не будет матери.

Всхлипывая и бормоча с закрытыми глазами, она вдруг услыхала, как Гарри заерзал на сиденье. Она представила, как он, обеспокоенный, оборачивается в ожидании объяснений.

Она отвернулась к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, оставляя его немой вопрос без ответа, и снова и снова корила себя за глупость.

Девочке не будет лучше, если мама будет в таком состоянии! Нет у нее права еще раз подвергать Лакс такому испытанию.

Мара могла представить взрывы смеха в автобусе, когда нелепая «флюгерная» фигура маячит на обочине. Потом эти взгляды, когда все заметят, что мама девочки теперь в инвалидном кресле. Шепот и слухи, когда узнают, что женщина прикована к постели.

Теперь на домашних вечеринках у Лакшми Николс вы больше не видите ее маму у стола со свежеиспеченными булочками, вы натыкаетесь на закрытую дверь спальни. Или хуже — открытую, где лежит болезненная женщина и смотрит отсутствующим взглядом на вас или сквозь вас.

Пять лет — чересчур юный возраст, чтобы прятать свое отвращение к маме. Она слишком открыто демонстрирует свои чувства. Она не может притворяться, что все в порядке и что поведение матери не смущает ее.

Однажды она научится контролировать эмоции. Она поймет, что нелестное замечание о Маре расстраивает папу. Она научится держать чувства при себе, и они будут зажаты внутри, такое токсическое сочетание унижения, отвращения, горечи и гнева, разъедающее душу. И кто скажет, что для ребенка не лучше, если мать просто умрет?

Когда Маре поставили диагноз, она решила своими глазами увидеть, что ее ожидает. Она много слышала от медсестер доктора Тири о частном санатории для таких пациентов и решила посетить его.

Она сочинила для персонала легенду, будто у нее больна мать и она подыскивает той хорошее место. Ей даже не пришлось искать пациентов с болезнью Гентингтона, она увидела их сразу. В так называемой игровой комнате сидела женщина в инвалидной коляске, на ноги было наброшено одеяло, а верхняя часть тела дико вращалась, наклоняясь то вниз, то в стороны, то опять вниз, на лице застыла жесткая гримаса.

Рядом с ней стоял мужчина, а двое детей-подростков, мальчик и девочка, сидели на пластиковых стульях по бокам. Взгляд женщины был устремлен на пустой стул, стоявший в нескольких метрах от нее, и, хотя рот мужчины постоянно двигался, женщина никак не реагировала на его речь, было непонятно, слышит она или нет, знает ли вообще о его присутствии.