Алексей Кирносов - Два апреля

- Не надо так резко, Ксения Михайловна, - сказал Овцын.

- Я устала, - произнесла Ксении.

- Все равно сердиться не надо, - мягко сказал Овцын.

Человек в черном костюме, еще сильнее сжимая пальцами спинку стула, стал говорить тихо:

- Ксения, все будет по-другому. Не думай, что я ничего не понял. Я многое понял. Вернись. Вот сейчас. Встань, попрощайся со своими друзьями...

Она вздрогнула, обхватила руками плечи.

- Нет, - сказала она. - Тысячу раз нет.

- Ты еще плохо знаешь жизнь. Никогда ни у кого не бывает все гладко. Даже самые лучшие и добрые люди, соединяясь вместе, не во всем соглашаются друг с другом. Нужна терпимость.

- Нет, - повторила Ксения. - Уходи.

Он выпрямился, отпустил стул, сунул руки в карманы. Лицо его покраснело и набухло.

- В таком случае мне придется принять меры, - сказал он. - Не надейся, что я спокойно оставлю тебя в объятиях любовника.

- Мерзавец! - сказала Ксения. - Убирайся! Если ты еще раз подойдешь, я позову милицию.

- Милиция - это как раз то, что мне нужно,- криво усмехнулся он и пошел к своему столику.

Ксения вытерла глаза и положила платок в сумочку.

- Все равно я никуда не уйду с «Кутузова», - сказала она. Пусть, делает, что хочет.

«Ох, как просто!» - подумал Овцын, покачал головой, но ничего не сказал.

На набережной он высадил из машины Ксению с Борисом, а сам поехал в порт. Рассыпаясь перед начальством мелким бесом, приводя десятки самых убедительных доводов, он добился того, что выход переиграли и дали лоцмана на десять часов утра.

Вернувшись на судно, он впервые за много дней застал каюту неприбранной. Грязная посуда и остатки завтрака так и стояли на столе. Это неприятно поразило его. Конечно, повар не обязан прибирать в его каюте, но мог бы. Грязный стол раздражал Овцына. Он позвонил в каюту буфетчицы. Трубку не брали.

- Позабыт, позаброшен... - проговорил Овцын, нахлобучил фуражку и пошел на «Шальной» к Борису Архипову.

В капитанской каюте «Шального» сидела на диване Ксения и с удовольствием пила кошмарный архиповский кофе. Этот сюрприз тоже почему-то огорчил его. Овцын придвинул к столу тяжелое кресло, уселся в него, отказался от кофе и сообщил, что выход в море перенесен на десять часов утра.

- Для чего это ты намудрил? - спросил Борис Архипов.

- Мне так выгоднее, - ответил Овцын.

- А что скажем команде?

- Команде скажем: по местам стоять, со швартовых сниматься.

- Это из-за меня, - смутилась Ксения.

- В общем - да, - кивнул Овцын. - Взять другую буфетчицу я уже не успею, а преодолевать препятствия, которые может мне наставить ваш приятель, у меня нет никакой охоты.

Ксения поднялась.

- Я пойду, - сказала она.

- Куда вы, Ксюшенька? - всполошился Борис Архипов. - Сейчас будем слушать магнитофон. У меня есть прекрасные записи.

- Уже поздно, - сказала Ксения и ушла.

- Обидел женщину, деревянная твоя душа, - вздохнул Борис Архипов. - Разве можно говорить такие вещи нежному и трепетному созданию ?

- Трепетным созданиям в море делать нечего,- сказал Овцын. - Не та стихия, отец.

- Потому-то одно лишь в море и утешение - это трепетные создания, -улыбнулся Борис Архипов.- Надоедают насупленные брови и волевые подбородки. На кого ни глянешь, все суровость, мужественность, матерность... Это я и в зеркале могу увидать. Отдай мне Ксению.

- А ты мне Марию Федоровну и бочку белил в придачу? - прищурился Овцын. - Может, у тебя дед не поп, а вовсе даже помещик?

- Я пошутил, - грустно сказал Борис Архипов.- Не пойдет женщина. Влюблена она в тебя, сынок. Мы тут поговорили. Не про любовь, конечно, а так, вообще... Она, сынок, в тебе такое видит, о чем ты и сам не подозреваешь.

- Заблуждается, - сказал Овцын. - Молодо-зелено, дурь в голове. Пройдет со временем.

Возвращаясь домой, Овцын думал о словах Бориса и не мог понять, приятно ли ему чувство Ксении: если это так, а не та блажь о служении и долге, которую она произносила в первую встречу. Он все еще относился к ней с высоты возраста и капитанства, намеренно не разрешая себе разглядеть в ней человека, но сегодня в Ясногорске в этом его отношении к ней была пробита некоторая брешь. И конечно, он не стал бы искать другую буфетчицу, даже будь у него на это время. Он боролся бы за Ксению. А сказал он так потому, что был раздражен и надо было как-то это раздражение избыть. Совесть слегка покусывала Овцына, когда он зашел в каюту. Ксения уже успела прибрать стол и подмести, она меняла белье на постели, когда появился Овцын.

- Простите меня, Ксения Михайловна, - сказал он. - Бывают в жизни минуты, когда раздражение души прорывается не по тому каналу. Я сказал не то, что думал,