Алексей Кирносов - Два апреля

- Это неважно, - сказала Ксения.

- Но вы обиделись?

- Нет, огорчилась. Хочется, чтобы вы были добрее к людям. Не лично ко мне, а ко всем людям. Неужели вы не понимаете, что людям нужно, доброе слово, а не только указания и деловые советы?

- Я нахожу доброе слово для того, кто его заслужил, - сказал он.

- Этого мало, - возразила Ксения. - Каждому нужно доброе слово. И тому, кто заслужил, и тому, кто не успел заслужить, и тому, кто не смог.

- И тому, кто не хочет заслуживать? - улыбнулся Овцын.

- Таких не бывает.

- Ох, сколько таких бывает! - покачал он головой. - Я рад, что вы на судне. Мне неловко принимать ваши заботы, но... все равно это приятно.

- Я знаю, - сказала она. - Разве я делала бы то, что вам неприятно?

- Почему вы знаете, что это мне приятно? - спросил Овцын.

- Хотя бы потому, что, вы мне еще не говорили грубостей по этому поводу! - дерзко сказала Ксения, собрала снятое с постели белье и, подняв голову, вышла из каюты.

- Ну, вот мы и квиты, - улыбнулся вслед ей Овцын.

Он вызвал Соломона, старпома и старшего механика, объявил, что выход в десять утра. Соломон и стармех приняли известие спокойно, им нечего терять в этом порту, а Марат Петрович завздыхал. Вероятно, и на завтра у него назначено свидание.

- С восьми утра морские вахты, - сказал Овцын. - На берег никого не пускать. Кончилась гулянка.

Выход и море всегда праздник. Куда бы ни шли вы: с грузом .леса в Антверпен, за селедкой в Северную Атлантику или на промер глубин в недальнюю бухточку, - все равно кажется, что именно и этом рейсе откроются вам не открытые таинственные острова... Заботы остаются на берегу, обиды и печали перечеркиваются и уходят в прошлое. Моряк чувствует, как напрягаются мышцы, как обновляются и организм его, и дух, и мысли. К этому чувству не привыкнешь, оно всегда внове.

Судно, намытое и начищенное, как примерный ефрейтор перед парадом, вздрагивает от работы главной машины. Матросы затаскивают на борт трап. Праздные прохожие на набережной останавливаются и смотрят. Старпом в рубке еще раз проверяет связь с машинным отделением. Увидев капитана, старпом подает команду, и матросы разбегаются по местам. Капитан, пропуская вперед старичка лоцмана, поднимается в рубку. На штурманском столе разложена свежая карта. Напустив на себя невозмутимость, стоит у штурвала рулевой.

- А часики-то у вас, извините, год рождения святой богоматери показывают, - ухмыляется лоцман, окинув рубку быстрым, все подмечающим взглядом.

- В суматохе самые простые вещи... - извиняется старпом, заводит часы и ставит время: девять часов пятьдесят семь минут.

Часы - забота второго штурмана. С ним поговорят позже.

Три минуты капитан и лоцман безмятежно беседуют об общих знакомых. (Все, что касается предстоящей проводки судна, подробно обговорено в каюте капитана, после чего лоцман отведал традиционного коньяку, окончательно расположился душой к молодцу-капитану и возжелал обеспечить ему проводку быструю, безопасную и дешевую, то есть без расходов на буксиры, которые он вправе был потребовать, ибо канал узкий, а маневренные элементы судна еще не известны. Но ради симпатичного капитана можно потрудиться и больше положенного, поволноваться сильнее, чем допустимо в таком возрасте...)

Оборвав разговор на полуслове, лоцман щелкает крышкой своего карманного хронометра, поворачивается к старпому:

- Ну, поехали встречать Первое мая...

С плеском летят в воду канаты. Винты устраивают за кормой пенное озеро. Судно медленно отходит от причала, а зеваки на набережной машут руками вслед.

Тянутся вдоль бортов низкие, поросшие чахлым леском берега канала. Тихо в рубке. Берег близко, доплюнуть можно. Каждый сосредоточен и внимателен, как человек, идущий через пропасть по узкой дощечке. Сами собой исчезают из головы посторонние мысли.

Лоцман подходит к капитану, спрашивает тихо:

- Капитан, у вас есть рулевой поопытнее?

- А этот?

- Слишком старается.

- Поищем.

Капитан включает трансляцию и вызывает в рубку другого рулевого, юношу меланхолического, с созерцательными наклонностями. Он принимает штурвал и глядит не на картушку компаса, а вперед, будто дорога судна нарисована на воде красной линией. Порой позволяет себе скосить глаза на берега.

- Этот годится, - одобряет лоцман по прошествии некоторого времени.

Навстречу, с моря, тоже идут суда. Приходится сбавлять ход и прижиматься к самой бровке канала. На малом ходу рулевое управление работает скверно, капитан чувствует, что необъезженному судну хочется пошататься от бровки к бровке, но меланхолический юноша творит чудо и заставляет три тысячи двести тонн плыть по ниточке, одному ему видимой на воде.