Алексей Кирносов - Два апреля

- Близко ходить мне неинтересно, - сказал Овцын. - Все уже исхожено, цветы сорваны, и трава помята сапогами.

- Не сочиняете ли вы там стихи на досуге? - спросил начальник конторы.

- На досуге я рискую жизнью, преодолевая силу течения, - сказал Овцын.

Потом он подумал, не позвонить ли Марине. Решил позвонить, сказать, что через неделю будет в Ленинграде, заказал разговор, но вдруг передумал, вернул листочек в кассу и поехал домой на трамвае.

После обеда он провел короткое совещание комсостава, и все оказалось в порядке, только старший механик, человек нелюдимый и желчный, пожаловался, что присланные мотористы еще мальчишки, техники не знают, и все перекалечат, когда в море он вынужден будет подпустить их к механизмам. Овцын не расстроился - он знал нрав механика, склонного многократно преувеличивать трудности и беды, он также знал, что старший механик сутками не будет спать, но не допустит, чтобы мальчишки перекалечили механизмы. Он знал, что к концу плавания у старшего механика все мальчишки станут отличными мотористами, даже если сегодня они задумываются, в какую сторону крутить гайку.

Старпом сказал, что его хозяйство в полном ажуре, хоть сейчас идти до мыса Доброй Надежды. Но хорошо бы третьего мая...

- Что такое хорошо, а что такое плохо, мы здесь решать не будем, -сказал Овцын. - Чья завтра вахта?

- Моя, - сказал Соломон.

- Итак, к плаванию мы в общем готовы. Сегодня двадцать восьмое число. Завтра на судне выходной день, - объявил Овцын. - Свободны все, кроме вахты. Марат Петрович, пусть перед концом рабочего дня матросы приведут судно в порядок. Что-то у вас много лишнего набросано на палубе.

- Все уберем, - сказал старпом. - Дело минутное.

После совещания Овцын поднялся в рубку, проложил на картах тонкой карандашной линией основные курсы, потом читал лоцию Балтийского моря, чтобы освежить в памяти особенности театра. Лоция предсказывала туманы, прижимные западные ветры, недостаточные глубины, ледяные перемычки и еще многие неприятности. Весенняя Балтика не расположена баловать мореплавателя. Читая, Овцын взглядывал вниз. Там матросы скоблили палубу, а старпом Марат Петрович Филин, не брезговавший никакой работой, разделся до майки и поливал из шланга.

Вернувшись к себе, Овцын увидел, что каюта подметена, пепельницы вымыты и кресла расставлены по местам. В хрустальной вазе, куда он до прихода на судно Ксении бросал окурки, стоит ветка желтой кавказской мимозы. Ксения и в самом деле была незаметна, как воздух. Ни разу с того дня он не увидел ее у себя в каюте, но каюта постоянно была прибрана и на постели каждый день появлялось свежее белье. Он чувствовал незримую руку, заботящуюся о нем, это было удобно и поэтому приятно. Только однажды стало неловко. Ношеные носки он бросал в ванной под умывальник, каждый вечер собирался их выстирать, но каждый раз откладывал на завтра, и носков накопилась солидная горка. Приниматься за стирку стало уже страшновато. Овцын купил несколько пар носков и успокоился. Однажды, вернувшись с берега, он не увидел этой горки и удивился. «Ну и прекрасно, -подумал он, - меньше заботы». А утром выстиранные и выглаженные носки оказались в шкафу. Ему стало не по себе, он хотел отругать Ксению, но потом подумал, что ругать Ксению в салоне нелепо, а вызывать ее к себе специально для головомойки - значит снова начать тот тяжелый разговор. Вспомнив свое правило предупреждать нежелательное, он стал стирать носки перед сном. Тогда Ксения не постеснялась порыться в ящиках, нашла грязное белье, выстирала его и аккуратно уложила на полке шкафа. Овцын рассердился, но опять промолчал. Он раздумывал, как бы похитрее наказать ее за самоуправство. Самое простое - заплатить за стирку. Но это - он понимал - слишком уж обидно. Надо было выдумать что-то другое. Он думал, но не очень. А когда однажды утром Овцын увидел, что брюки его выглажены, а туфли начищены до яркого блеска, он рассмеялся, махнул рукой и понял, что с этой Ксенией ничего не поделаешь. Ничего не поделаешь с человеком, который ночью тайком пробирается в каюту. С этим надо смириться.

Утром, еще до подъема флага, - Овцын, только что побрившись, завязывал галстук, - пришел Борис Архипов, свежий, помолодевший и пахнущий терпкой, не цветочной парфюмерией.

- Ты тоже объявил выходной? - спросил Овцын, принюхиваясь к необычному и приятному запаху.

- Скажите, сэр, и каком ателье вам крахмалят рубахи и гладит брюки ? - насмешливо спросил Борис Архипов и уселся в кресло.