Добрица Чосич - Время смерти

Перед госпиталем, во дворе, забитом телегами и упряжками, в темноте, чуть разбавленной светом с лестницы, он едва протиснулся сквозь толпы легкораненых, которых возницы ссаживали с телег и вели в перевязочную. Он подошел к лестнице, подняться не было сил: омут криков, стонов, шагов, стук носилок и тазов. Попросил санитара позвать Милену.

— Кто ты ей?

— Отец.

— Такой чин для операционной не годится, господин.

Оскорбленный, он прислонился к косяку; мимо спешила сиделка.

— Подождите, прошу вас. Где Милена Катич? Отведите меня к ней.

— Милена в хирургической. Вы же знаете, туда вход воспрещен.

— Пожалуйста, передайте, отец просит ее на минуту выйти.

Женщина молча ушла. Его лихорадило: лестница под ним вздымалась.

Из освещенной комнаты вышла Милена, увидала его и, как всегда, стремительно бросилась навстречу; он опирался на стену; вот она, глаза блестят; подавленный чувством радости, он все-таки не мог взять в ладони и поцеловать ее голову.

Словно спасаясь от преследователей, она расстегнула его пелерину, пыталась и сюртук расстегнуть, спрятать лицо в самое отцовское сердце: уткнулась ему под мышку, молча, дрожа всем телом. Если б можно было никуда не идти, навсегда остаться здесь, в этом теплом убежище.

Он уронил трость и крепко обнял ее, безмолвно и взволнованно. Что под этим небом вообще имеет ценность без нее и Ивана? Ничего важнее нет на этом свете, чем трепет ее тела, ее дыхание, ее тепло. Как он мог, как смел отпустить ее санитаркой на войну!

Они не знали, сколько продолжалось их немое объятие. Наконец он шепнул:

— Дай посмотреть на тебя.

Она сильнее прижимала лицо к его груди. Только отца надо любить на войне. Только его. Ее самое испугала острота этого ощущения, и она поспешно оторвалась и глядела на отца расширенными, полными слез глазами.

Ему было недостаточно гладить ее по щекам, как обычно, недостаточно целовать в лоб, как бывало при каждой их встрече, но что сделать сейчас, он не знал. Ему хотелось поскорее уйти отсюда.

— Скажи своему начальнику, что ты поужинаешь и переночуешь у меня в городе.

Она долго молчала. Если принесут Владимира, а ее не окажется? Это будет ужасно.

— Ну давай, собирайся, — строже повторил он, сраженный ее молчанием.

— Не могу, папа.

— Я пробуду в Валеве только одну ночь, Милена. Да и госпиталь наверняка послезавтра эвакуируют.

— Маме очень плохо?

— Ты должна ей чаще и больше писать. Она послала тебе посылку. Я иду от командования и не захватил с собой. Сама возьмешь.

— Папа, я не могу идти с тобой, — ответила она, поправляя косынку.

И он увидел: глаза у нее высохли. Передник в крови. И она сейчас уйдет? Неужели это возможно?

— Операции делают всю ночь, а нас только две операционные сестры. Как же мне уйти?

— Ты ассистентка? Ты присутствуешь на операциях и все это видишь? — задыхался он.

— Папа, ради бога.

Он долго молчал. А она не знала, что сказать. Он обидится, если она скажет, что из-за Владимира не может оставить госпиталь.

— Ты плакала целыми днями, когда мальчишки перешибали лапу котенку. Ты бабочку не могла поймать, — говорил он, глядя на пятна крови у нее на переднике.

— Это было до воины.

— А сейчас, Милена?

— Сейчас война, папа.

— Для операций нужен опыт. Нужна грубая, то есть сильная личность.

— Нет, нужна только любовь. Я должна идти. Приходи утром, около восьми.

Она уходила, оборачиваясь, пошатываясь: хоть бы еще мгновение побыть под защитой его руки. Заплачет. Нет, нельзя.

— Иди, папа, отдохни. Я жду тебя завтра в восемь, — шепнула и быстро пошла по неосвещенному коридору.

Онемевший, он долго смотрел на двери операционной, ей вслед. И на свою трость, упавшую в грязь и нечистоты госпитального коридора. Вот она боль, которая гасит все остальное. И лишает смысла все. Все. Он поднял трость и пошел к выходу.

Он остановился перед завесой темноты, перед подводой с ранеными; волы лежали в луже. На него, излучая зеленоватый свет, смотрели воловьи глаза. Он застегнул пелерину, надвинул шляпу и, крепко держа трость, едва сумел спуститься по лестнице. Свет фонарей расплывался в слезах.

Выйдя на улицу, остановился под первым же деревом, пытаясь осознать, что произошло сегодня. И услыхал за спиною знакомый кашель. Оглянулся и вздрогнул — тот самый крестьянин в меховой шапке с мешком. Что за призрак?

— Ты кто такой?

Тот молчал в темноте.

— Сын у тебя живой? — выкрикнул он.

Тот не двигался с места, безмолвный; мимо проехала телега с ранеными.