Добрица Чосич - Время смерти

— Руби! В плен не брать!

Конница гнала неприятеля по лесу; крики, стоны, изредка выстрелы. Неведомо чьи. Его звали товарищи. Но у него не было сил отвечать. Где-то справа кричал капитан Стошович:

— Вперед! Только вперед!

Адам повернул на голос, догоняя строй; он шел не со своим взводом, но искать теперь было некогда. Все радостно толковали о том, что фронт прорван и бой идет на самой вершине Раяца. Он вслушался: наверху, там, куда они поднимались, гремели винтовки, пулеметы, рвались ручные гранаты. Командир кричал, требуя сохранять положенные интервалы.

В сумерках, сам мокрый от пота, конь — в пене, попали они в густые заросли и нарвались на залп последней цепи отступавшего противника. У Адама слетела с головы шапка. Конь поднялся на дыбы и заржал, будто его ранило, но не остановился. Он колотил его саблей, летел за швабами сквозь кусты и наступившую тьму. Напоролся на пень. И перелетел через голову лошади — тупая боль в груди, искры в сплошной тьме. Померещился подпоручик Томич — он скалил зубы и жевал конфеты.

Медленно приходил в себя: холодно, зубы стучали, невыносимо болело лицо — угадал рану на щеке, размазал кровь. Зацепило штыком? Не помнил, где и когда. Сильнее заболело в груди, вот куда он ранен. Дышал коротко, неглубоко. Словно бы все ребра болели. Он ощупывал себя — куртка как будто сухая. Попытался вдохнуть полной грудью. Нет, только в голову ранен, обрадовался. Снова ощупал лицо. Да это вовсе и не рана! Вслушался: конь глубоко дышал в темноте, прямо за спиной. Наверху два-три выстрела, крики, песня. Он поднялся. Ничего с ним не случилось. Просто напоролся на пень, упал с коня, ударился головой о дерево, потерял сознание. Подпоручик Томич наверняка считает его погибшим. Куплю ему мешок конфет, когда войдем в Валево. Адам подошел к коню, потрогал его, погладил, ощупывая.

— Чего ж ты заржал? — спросил вслух обрадованно. Рядом кто-то кашлянул. Шевеление и скрип снега. Он схватился за саблю, ее не было в ножнах. Сорвал винтовку с плеча — между деревьями двигались фигуры, переговаривались.

— Кто такие? — испуганно крикнул Адам.

Люди бросились бежать. Может, это наша пехота, которую мы обогнали в первой атаке? Выстрелил вверх, чтобы только напугать их. Вскочил в седло и погнал коня за убегавшими; руки у него дрожали. Если б они пальнули или закричали, не было б страшно, убеждал он себя, продираясь сквозь лес, который трещал, будто он гнал стадо. Выскочил на поляну: здесь, на снегу, под чистым, усыпанным звездами небом, увидел убегавших людей. Дал по ним выстрел, пришпорил коня, погнался. Догнал, промчался мимо, встал, преграждая винтовкой путь:

— Кто такие?

Ответили перепуганные швабы, все слова были непонятны.

— Так вы швабы, царицу вашу бога душу! Кто по-сербски умеет? — Молчали, бормоча что-то невнятное. — Кто по-сербски умеет, я вас спрашиваю? Растопчу всех! — Солдаты жались друг к другу, должно быть, человек двадцать. Оружия не видно. — Руки вверх! — выстрелил поверх голов, перепуганный количеством людей, которые не понимали его и которых не понимал он. Словно бы начали поднимать руки. Он повторил команду. — Руки вверх!

Что делать? Никогда прежде не испытывал он такого страха. Никогда. Ему почему-то вдруг захотелось сказать им об этом, чем-то отомстить себе за страх. Он крикнул, призывая своих: по очереди выкликал имена, эхо отвечало из оврага. Из леса ответил револьверный выстрел. А с вершины, точно с неба, зазвучала труба, призывая солдат. Далеко на западе стучали пулеметы. Что делать с этой оравой?

— Ложись! Ложись! — Он сделал несколько выстрелов над их головами.

Пленные сбились в кучу и теперь чернели на снегу. Он попытался пересчитать их. Объезжал кругом, не спуская глаз. Гонял коня вокруг лежащих солдат, которые вскоре начали кашлять. Их кашель его успокоил: холодно на снегу, простыли, тоже ведь люди. Собственный страх стал ослабевать, и сам стал покашливать. Но кружить на коне не переставал. Лес своей тишиной и угрюмостью сжимал поляну, подавлял. Куда денешься? Словно в поисках спасения, поднял глаза к небу: звезды совсем близко, глаз не отведешь, родные, точно мерцают над Преровом. Трепал коня по холке, что-то шептал ему, чтоб чужие не слышали. Пытался что-то сказать им, тем, что лежали, объяснить, почему лежат, пусть отправляются к этой матери, люди ведь живые, тоже солдаты, в господа бога их! Но разве он виноват в том, что они не понимают по-сербски, что этот мир и вообще человек так глупо устроены, что люди не могут объясниться при помощи слов. Что я могу изменить? Разве я виноват, что им придется лежать на снегу всю ночь? До рассвета. И я должен всю ночь вот так верхом, по кругу, точно колесо мельницы на Мораве, кружить. Им легче лежать, чем мне сидеть в седле целую ночь. Если они люди, должны понять.