Добрица Чосич - Время смерти

Шагах в двадцати от него, на самом краю загона, раздался взрыв — снаряд словно заблудился, и Адам скорее удивился, чем напугался. Пусть хоть разгонит нас отсюда, подумал, ожидая команды, потому что связной уже въехал в загон и промчался к командиру эскадрона. Снаряды падали совсем рядом, почти вплотную к загону, окружая конницу.

— По коням! — взводные подали команду.

Адам легко взлетел в седло. Но перед этим не приласкал, не погладил коня, как делал всегда с Драганом; это воспоминание огорчило его. Эскадрон приветствовал своего командира; капитан Стошович неторопливо двигался вдоль строя и, как обычно, точно пьяный, покачиваясь в седле, говорил негромко, но решительно:

— Наша хромая пехота не может прорвать фронт. Не отдает шваб Раяц. Не дает, но даст, говорят в народе. Верно, мои конники? Как выйдем отсюда, хорошенько посмотрите на ту белую плешинку над лесом. Там у швабов гаубица. Туда нужно добраться до темноты. Того, кто возьмет это орудие, я украшу звездой Карагеоргия. За двух пленных получите звездочку. Ты меня слышишь, Катич?

— Буду стараться, господин капитан!

— Опять у тебя добрый конь, отца твоего воровского!

— Найду я своего коня, господин капитан!

Адам попытался улыбнуться, может, и улыбнулся, зато уж почувствовал, как по жилам его разлилась волна гнева и печали.

Эскадрон вырвался из укрытия, развернулся лавой и, несмотря на разрывы снарядов, помчался к лесу. Адам понял: они идут к левому флангу — там будет прорыв. Пули свистели над головой, но страшно ему не было. Ничуть не было страшно. Он смотрел вперед, на капитана Стошовича, который развинченно, как пьяный, качался в седле. Адам ожидал — вот-вот упадет; это отвлекало его внимание и забавляло. То-то он всласть посмеется, когда тот грянет оземь. Посмеется, пусть бы потом ему десять дней пришлось мыть мылом копыта капитанского коня. Они вступили в молодой буковый лес и с укороченной рыси перешли на переменный аллюр. Пули летели более густо, но по-прежнему где-то в вышине. Стали попадаться убитые, и, хотя вообще Адам гнушался покойников, сейчас он считал их и пришел к выводу, что швабов больше. Повсюду выпотрошенные ранцы, германские шлемы, пустые консервные банки. Кровь на снегу. Смерзшиеся лужи крови. Раздетые и разутые мертвецы с искаженными лицами или вовсе без лиц. Ему не хотелось, чтобы конь наступал в кровь, но избежать этого не удавалось, и к горлу подкатывала тошнота. По телу пробежал озноб.

Винтовочный залп остановил эскадрон возле неглубокой канавы, из которой неторопливо, без суеты и спешки стреляли пехотинцы. Затарахтел неприятельский пулемет. Взводный Томич, шедший рысью сбоку, приказал:

— Сабли наголо! Раздавим их, ребята! Руби в капусту слева и справа!

Сыграли сигнал к атаке, а над головой пролетели сербские снаряды и взорвались на позициях неприятеля. Конники крестились. Адам не хотел — не потому, что не верил: стыдно было перед людьми. Лишь однажды он перекрестился, да и то ночью, когда их окружили под Крупней; тогда ему показалось, что в самом деле пришел конец. Он вытащил саблю из ножен и, словно пробуя, отхватил верхушку молодого бука. Его угнетало это размахивание саблей — по шее и голове, когда от ударов начинает болеть плечо и цепенеть рука. Потом несколько дней об этой рубке напоминала не только боль в плече, но и хруст, треск суставов, будто стекающий по сабле и оседающий в венах руки, которая долго гудит, точно она полая. Ему необходим был хороший сон, не одна ночь, чтобы освободиться от звука рассекаемых человеческих костей, от хриплых стонов и криков, остающихся после удара саблей под ногами коня.

— Чего ждешь, Катич? — крикнул откуда-то подпоручик Томич.

Он не видел этого сладкоежку; эскадрон с саблями наголо мчался перелеском, миновав сербские окопы. Адам пришпорил коня, плашмя ударил его саблей по крупу, ворвался в лес, выскочил на поляну — на ней судорожно билось несколько упавших лошадей, — услышал кавалерийское «ура!», тоже закричал во всю мощь своих легких и бросился к опушке леса, откуда стрелял противник, домчался до первых буков; конь сам преследовал шваба: этого он ударит плашмя, только чтоб повалить; но солдат проворно увернулся и взмахнул штыком, норовя угодить в коня; конь сделал скачок в сторону; Адам еле удержался в седле, рука застыла от глухого вопля противника; не понял, как он ударил, потому что Ацко не остановился, мчался как гончая, догоняя троих, бежавших без винтовок; он обогнал их и не стал замахиваться; откуда-то донеслось: