Добрица Чосич - Время смерти

По лицу раненого пробежала легкая судорога. Данило расстегнул ему куртку, приложил ладонь к груди, к сердцу: ничего. Он снял руку, несколько мгновений оставался на коленях, потом бросился наверх, к солдатам своего взвода, которые ждали его, не стреляли. И вдруг замер, пораженный. Это он виноват в смерти Вой. Он мог вести взвод ниже по склону, под прикрытием. Что со мной? Растерянно смотрел на солдат; те хмуро, даже с какой-то неприязнью встречали его взгляд.

— Все здесь?

— Один новобранец ранен. Унесли его.

Огонь сверху как будто ослабевал. Скоро начнет смеркаться. Надо торопиться.

— Пошли. За мной!

Он почти бежал сквозь редкий кустарник по склону, пули высоко и редко пролетали над головой, а он вспоминал судорогу, пробежавшую по бледному лицу Вой. Позади раздавались выстрелы.

Шагах в тридцати неожиданно увидел вражеских солдат, сбросив шапки, они тянули кверху руки и отчаянно орали:

— Да здравствует матушка наша Сербия! Да здравствуют наши братья сербы! Вон там швабы убегают в овраг. Бейте их, или мы сами им всыплем!

Солдаты обгоняли Данилу, окружая сдавшихся в плен; неприятельские бескозырки и голубые фески валялись на снегу. Пленные кричали изо всех сил, точно одержали победу:

— Мы боснийцы! Сербы мы. Ваши братья. Чего вы отпустили тех швабов, убегут они. Можно мы по ним ударим?

— Ни с места! — скомандовал Данило. — Первому отделению отобрать оружие, второму преследовать отступающего противника! — Опершись спиной о мокрое дерево, он целился в солдат, убегавших в оголенную молодую рощу. Почему-то от огня его взвода никто не падал.

— Цепью за мной! — и побежал в дубовую поросль, стреляя на ходу. Несколько вражеских солдат упало. Многие начали отставать, присаживались у деревьев, однако огня не открывали. Его солдаты догоняли их, брали в плен, обезоруживали, собирали в плотную группу. Данило заметил, что стороною, по противоположному склону оврага, перебегал от дерева к дереву офицер. Он бросился за ним, крича по-немецки, чтоб тот сдавался. И стрелял. Офицер упал и довольно долго катился по склону, пока дерево не задержало его падение. Готов, подумал Данило, и захотел посмотреть, в каком он чине; жадно хватая ртом воздух, с трудом пробирался к нему. Оскользался, падал, радуясь исходу боя. Выстрелы привели его в себя; он растерянно посмотрел по сторонам и увидел, что офицер, которого преследовал, целился в него из-за дерева; Данило успел броситься в снег. Пуля просвистела над ухом.

— Ах, вот ты какой, гад! — Данило перезарядил винтовку.

Офицер сделал еще один выстрел, который ошеломил и напугал Данилу. Он прицелился в голову; офицер бросил в снег револьвер и встал, придерживая левую руку.

— До последней пули дрался, негодяй! — по-немецки крикнул Данило, стремительно поднявшись на ноги.

— Я императорский офицер, грязный влах!

— А, значит, ты мой брат, что кладет свою жизнь за Вену? Бедняжка!

— Я домобран!

— А я, господин лейтенант, сербский доброволец из Бачки! Из Нови-Сада, если тебя занимает место моего рождения. Куда я тебя ранил?

— Я обер-лейтенант, господин унтер-офицер. И вас не касается, куда я ранен.

Данило растерялся от ненависти, прозвучавшей в голосе офицера. Сжав винтовку, поднял дуло на уровень живота пленного; по рукаву у того текла кровь.

Данило опустил винтовку.

— Мы с тобой братья. Давай перевяжу.

— Я требую, чтоб ты немедленно доставил меня к командиру полка!

— Почему именно к командиру полка?

— Это мой ранг, взводный.

— Твой ранг имеет значение только в твоей империи. А на сербском Сувоборе ты мой, унтер-офицера, пленный. Марш вперед!

Придерживая раненую руку, обер-лейтенант пошел вперед. Данило, оскорбленный и раздраженный, шел за ним. Вверху, на гребне, стрельба прекратилась. Оттуда доносились приглушенные, хриплые звуки песни, Данило никогда не слыхал такой. Редкие снаряды, пущенные наугад, разрывались в горах, словно для того, чтобы напугать ночь, подступавшую из оврагов, кустарника, выплывавшую из леса. Солдаты второго отделения вели пленных, по пути обыскивая их ранцы и досадуя, что там не оказалось ни табака, ни хлеба.

— Да ведь эти швабы вконец оголодали, господин взводный! — крикнул ему капрал Марко.

Данило не ответил; он смотрел на окровавленную руку обер-лейтенанта и слушал песню.

Большая группа первыми сдавшихся в плен солдат, сидя на снегу, обалдело, словно во хмелю, пела: