Добрица Чосич - Время смерти

Алексе Дачичу с его гранатометчиками не удалось незаметно приблизиться к пулеметному гнезду, хотя двое неприятельских солдат непрестанно кашляли. Когда первые сербские снаряды упали на австрийские позиции, пулемет разразился огнем по можжевельнику, где «как ласки» подползали солдаты; крикнув «Окружай! За мной!», Алекса прыжками кинулся к пулемету, сумев выиграть спор у Милоша Ракича на три пачки табаку: он первым швырнул гранату за каменную стенку.

— Эй, свистун, где ты? — окликнул.

А Милош Ракич откуда-то справа отозвался:

— Моих две!

Взорвались еще две гранаты, и пулемет умолк.

— Моя первая! — радовался Алекса.

Сверху, из-за каменной стенки, послышался вопль:

— Сдаемся, братья!

Кто-то ахнул еще одну гранату. Алекса скомандовал: «Вперед!», и они окружили огневую точку.

— Выходи!

Но вместо неприятельских солдат они увидели над грудой камней лишь четыре дрожавшие руки.

— Голову показывай! Голову! Чтоб целиком вас видеть! Поднимайтесь, сволочи швабские! — кричали солдаты. Кто-то выстрелил, норовя угодить в поднятую руку. После выстрела две руки скрылись за камнями, зато показалась взлохмаченная голова солдата, ладони поднятых рук уходили в туман.

— Я серб, братья, серб я.

— Перекрестись! — приказал Алекса.

Тот осенил себя крестным знамением тремя сложенными щепотью пальцами.

— Верно, православный. Если врет, считай, своего бога обманул больше, чем нас, — сказал Алекса и прыгнул к пулемету; за ним последовали остальные, перескакивая через каменную стену, и остолбенели: гранаты разнесли в клочья троих, двое раненых пытались уйти к лесу. Выстрелами уложили их. Милош Ракич сказал:

— А ведь у нас Новицу и Станое ухлопали.

Ему никто не ответил, потому что в этот самый миг сквозь редеющий туман увидели вражеских солдат, убегавших в ельник. Гранатометчики укрылись за стенкой пулеметного гнезда, прилег и пленный. Алекса схватил его за шиворот.

— С пулеметом обращаться умеешь?

— Я первый номер.

— Раз ты первый номер, то бей по этим, что в ельник бегут!

Пленный развернул пулемет, установил прицел, прилег.

— Подавай ленту! — приказал он Алексе и открыл огонь по солдатам, пытавшимся в ельнике найти спасение от сербских снарядов.

— Бей их! — кричал Алекса, подавая ленту. — Сразу видать серба! Ишь ты! Укладывает, как снопы, — он был в восторге от точности огня. — Как зовут тебя?

— Милан.

— Что ж ты делал, Милан, у них?

— Я родился под Осиеком.

— Свали вон тех на конях! Это офицеры! Спой им песенку заупокойную. Дай тебе бог, Милан! Даже если ты Франо на самом деле! Бьешь, как настоящий серб!

Солдаты залпами настигали тех, кого миновал пулемет. Сербские цепи двигались по склонам, обходя ельник. Туман спускался с вершин Сувобора, оседая в ложбинах.

Где ж это батальонный, поглядел бы он, что я делаю, рассуждал сам с собой Алекса Дачич, вскрывая ящик с патронами. Какая там медаль за храбрость, мать его. За то, что я тут учинил, мне унтер-офицерский чин полагается и звезда Карагеоргия! Солнце их офицерское, воровское! Жулики сплошь да вруны!

Словно испугавшись сербских орудий, туман очистил Рудник и Сувобор, сгустился толстым плотным пасмом над Моравой, следуя изгибам ее причудливого русла; над землей установился ласковый, теплый, светлый день с чистым и бездонным небом поверх гор и поля великой битвы. Негаданный осенний день, отбившийся от своих затерянных в бесконечности осенних дней, точно дикий гусь на засеянное поле, опустился на Сербию, встал перед шустрой зимою, что вопреки обычаям и законам нагрянула в страну, которая сражалась, липнут ее осени, прогнав снегом и северным ветром.

Генерал Мишич со своими спутниками торопился в Милановац, в штаб, чтоб услышать первые новости от начальников дивизий. У него за спиной, по горам, разносился шум и гром сражения, впереди, в котловинах, еще лежала тишина и покой.

Не случайно, в этом он был убежден, начало наступления совпало с таким днем — непредвиденным, неожиданным, как и наступление Первой армии. День был торжественный, как великий праздник, как спасение. Во всем, что попадалось ему на пути, — в деревьях, в полях, строениях — усматривал он нечто торжественное. Теперь он был уверен в исходе битвы.

С улыбкой проезжал он улицами Милановаца: люди здоровались, заметно встревоженные звуками сражения. С улыбкой прошел мимо штабных, оставляя за спиной говор удивленных офицеров: впервые они видели его улыбающимся. Вошел к себе; задумавшийся у огня Драгутин его не услышал.