Добрица Чосич - Время смерти

И опять держал трубку, слушал завывания и свист далей, этих ужасающих, огромных непознанностей, где зародится спасение или осознание заблуждения, конец полномочий командующего. Да, нужно спать! Спать, а не грезить. Спи, Первая армия!

Он опустил трубку на рычаг и вышел в коридор проверить, спят ли Хаджич и остальные офицеры. Потрескивали лампы, тени плясали по стенам, одолеваемые сном часовые и посыльные встрепенулись, вытянулись. Этим он приказать не может: спите, солдаты. Мир так организован, что всем людям разом спать не удается. Поеживаясь от холода, вернулся к себе, взял со стола часы и погасил лампу.

Если ты, Вукашин, уже понимаешь, что не является моим правом, то понимаешь ли ты, что меня одного ожидает, если Первая армия потерпит поражение? Позор. Да, вечный позор. В этом наказание для командующего потерпевшей поражение армии. Удел рядовых солдат — страдания и муки, но они могут жить и пережить их. Позор, павший на голову командующего разбитой армии, нельзя перенести и пережить. Все помнят о нем. Если б ты, Вукашин Катич, знал, как мне страшно сегодня ночью. Сегодня я самый большой трус во всей Первой армии. Подобного страха не испытывает никто. Ни одному из солдат Потиорека неведом такой страх, как мне, друг.

Медленно, как можно тише, чтобы не слышать самого себя, подошел он к кровати, столь же тихо лег, не раздеваясь, беззвучно накрылся одеялом и шинелью поверх него: озноб не проходил. Он стиснул в кулаке часы, дабы заглушить их голос. Если б в его ладони вместо часов была сейчас прядь волос Луизы, а вместо тиканья он слышал бы ее дыхание, он уснул бы тотчас. От дрожи не избавиться: выгнулись Рудник и Сувобор, колышутся гребни, куда-то погружаются и выныривают вершины гор, меняют свой путь реки и сливаются дороги. Стучит зубами земля.

В предрассветных сумерках Алекса Дачич во главе отделения гранатометчиков подползал на поросшей можжевельником вершине к пулеметному гнезду австрийцев. Запомнилась ему эта скалистая вершина, где его роте пришлось вести бой, когда при отступлении она прикрывала полк; хорошо помнил он и овраг, по которому, истекая потом под тяжестью сумки с гранатами, он сейчас пробирался: здесь они бежали с Иваном Катичем, Катич потерял очки, и они, вернувшись сюда, чтобы их разыскать, случаем уцелели. Наверху послышался кашель, он замер.

— Тихо, подошли! — шепнул своим, удерживая рукой соседа, который и двигался шумно, и шмыгал носом непрерывно. — Садись.

Сам остался на ногах, вслушиваясь в кашель наверху. Начеку они. Заметят, когда пойдем по осыпям, и прошьют очередью. Не надо было выходить на эту берлогу. Не надо, да не сумел одолеть он желания, когда командир батальона капитан Новакович разбудил, построил роту и, покуривая, спросил:

«Найдется ли среди вас некто, чью грудь я смогу украсить сегодня золотой медалью Обилича за храбрость?»

Было темно, взглядов солдат он не видел.

«Неужто среди пятидесяти сербов не найдется героя? С кем же мне тогда прорывать позиции швабов, мать вашу?!»

Это ругательство, точно пощечина, заставило Алексу выкрикнуть:

«Я могу, господин капитан!»

Несколько мгновений в тишине только выл пес, словно его резали на куски.

«Один-единственный?» — воскликнул офицер.

«Нет, не один. Я тоже могу, раз может Алекса», — подал голос Милош Ракич; этот косоглазый парень из Ягодина по какой-то причине после Бачинаца взялся соперничать с Алексой.

«Еще есть добровольцы? С кем, вы думаете, я буду фронт прорывать, грыжу вам вашу этакую-разэтакую! — Командир шел вдоль строя и осыпал бранью солдат. — Вы двое-за мной».

Он поставил их перед строем двух рот, что-то кричал, угрожал, вызвалось еще несколько человек; тогда он повел их в штаб и там при свете лампы, покуривая, долго на них смотрел. А они стояли вдоль стены. Наконец спокойно произнес:

«Для продвижения полка в прорыв необходимо уничтожить укрепленное пулеметное гнездо противника и удерживать его до тех пор, пока полк не займет намеченный рубеж. Старшим назначаю Алексу».

Кто-то насвистывал; с самого выхода парень посвистывал: штаны небось полные.

— Кто там свистит? Не к богу в гости идем!

— Я. А чего не свистеть? К полудню станет видно, где рождество встречать будем, — ответил Милош Ракич.

Наверху в тишине хрипло кашляли; рядом клокотал студеный ручей. Надо идти.