Добрица Чосич - Время смерти

Сгорбившись под своей шинелью, ворошил он угли. И не сводил с них глаз.

— Добрый вечер, генерал, — тихо произнес Тола Дачич, не снимавший со спины своей котомки с привязанными к ней голубыми досками.

Генерал Мишич растерянно смотрел на доски: это ведь тот старик, который попался ему на дороге, когда он взял Драгутина в вестовые; тот самый старик, который воскликнул: «Люди, да он же похож на всех сербских солдат!»

— Можно мне чуть отогреться у твоего огонька, генерал? —шепотом спросил Тола.

— Присаживайся, друг. Для чего тебе эти голубые доски?

— Кресты на могиле сынам поставить. Если, не дай господи, не сумеют избежать доли своей.

— Где твои сыновья?

— Все трое у тебя в армии, храни их господь. Четвертый был у Степы и остался на Цере. Без всякой памяти о том, что он тоже землю топтал. Спросить бы мне тебя хотелось, ежели не рассердишься: что ты придумал, пока в огонь целый вечер глядел?

Мишич неприязненно вздрогнул, поправил кепи, сползшее на лоб; неприятно ему было, что застигли его в минуту страха. Повернул ухо к шепоту старика:

— Не обижайся, но мы с тобой на равных. Больше мне тебе нечего было дать.

— Верю. Только убери ты свои голубые доски. Брось их в огонь. Сожги. Не призывай беду.

— Разве тебе это мешает? У веры ведь есть и верхний, и нижний край.

— К чему тебе нижний край веры?

— Нижний у человека в душе. Он в слово никогда не переходит. Если тебе глаза мозолит, уберу котомку.

Генерал Мишич слышал: в темноте играл на своей дудке Драгутин, выплетал что-то похожее на коло. Поежился.

— Садись, поговорим.

— Ответь мне, генерал, докуда такое будет?

— Ты считаешь, долго не может продолжаться?

Старик не ответил сразу, глядел в огонь:

— И один человек многое может, а народ — все. Так я понимаю эту нашу беду.

— Надеешься на бога?

— Господь бог не в помощь посреди такой муки и несчастья. Вроде он тоже смутился, не умеет определить, где начало, где конец.

— Всерьез говоришь или так просто?

— У меня в этом различья нету. А видать, ты твердо решил швабам не уступать?

— Решил я выгнать швабов из Сербии, если бог даст. И очень скоро, через несколько дней, друг.

— А где, генерал, твои дети?

— Два сына воюют. Старшая дочь в санитарках. Меньшая с матерью в Крагуеваце.

— Сыновья-то офицеры или в простых?

— Солдаты. На позициях. Как и твои.

— Спасибо тебе. Теперь я верю тому, что ты сказал о моих сыновьях. И тому, что решил со швабами сделать.

Тола Дадич отвязал голубые доски и бросил их в огонь. Молчал, пока пламя не охватило их, потом повернулся к Мишичу:

— Если мне, не приведи господи, что-либо затребуется, можно мне тебя разыскать?

— Разыщи.

— Сейчас ты как будто желаешь в одиночку подумать?

— Должен.

— Дай бог, чтобы твои сыновья тебя пережили. Спасибо за добрый огонек.

— И тебе спасибо. Счастливого пути!

Он смотрел вслед старику. Драгутин выводил мелодию коло. Языки пламени устремлялись ввысь, застывали перед стеной тьмы, кидались на нее с завыванием. Полыхали, и никакого толку. Дерево, угли, пепел, и ничего больше. Он разгребал палкой пепел. Оставался след. След, и ничего больше. Пламя, и ничего больше. Угли и пепел. Воет, мучается, затихает огонь. Победить или спастись. Все подпоручики знают — думают, будто знают, он сам их этому учил, — как выигрываются сражения и как побеждают в войнах. И он знает, как одержаны в войнах все великие исторические победы. Как ведут бои за победу. Знает это и Оскар Потиорек. Знают это и мои, и его подпоручики. Но как вести бои за спасение и существование? Как выиграть тот единственный бой, который явится спасением, единожды во всей жизни? Тот бой, который не приносит победы, который не упомянут в истории. Которого нет ни в одной теории войн. Бой, победа в котором не имеет цены, не приносит славы. Пламя и тьма. Пепел, и ничего больше.

Нужно немедленно сообщить Путнику, на что он решился и что предпринял. Не откладывая ни на секунду. Пусть его сменят. Пусть отдадут под военно-полевой суд. Путник тоже однажды должен быть побежден. Может быть, тоже на Сувоборе.

Поднявшись, он поспешил к телефону.

Генерал Мишич:

— Докладываю вам, что в течение трех дней я оборонял Сувобор до полного изнеможения войск и командиров. Мы несли большие потери на Малене и Сувоборе, в то время как я рассчитывал опереться на них в предстоящем наступлении.

Воевода Путник:

— Верховному командованию это хорошо известно. Первая армия действовала по плану Верховного командования, Живоин Мишич.