Добрица Чосич - Время смерти

— Так точно. Почему вы удивляетесь? Богдан Драговин, наверное, самый храбрый человек во всем Студенческом батальоне.

— Ты веришь, что он сумеет усидеть на дереве перед неприятельскими позициями?

— Я вам ответил. Если хотите, проверьте.

Иван отошел в сторону, чтобы не вести больше столь неприятный для него разговор. Он хотел быть с солдатами в эту минуту, хотел ничем не отличаться от тех, кто сейчас, натянув шапки поглубже и подняв воротники шинелей, прыгали на снегу, стучали зубами и вслушивались в звуки разгорающейся битвы. Встревоженное и закоченевшие.

— Чего ждем, подпоручик? — нетерпеливо спросил Иван. Уже на второй день своего пребывания на фронте он убедился, что для солдата мгновения перед началом боя самые тяжкие, эта лихорадка ожидания, где нет места никакой мысли, воспоминанию, эта неизвестность, в которой даже ландшафт изменяет свой облик, а время, всколыхнувшись, растекается, исчезая как прошлое и не существуя как настоящее.

— Я жду паек. Голодным нельзя воевать! — рявкнул Лука Бог, бросая окурок к ногам солдат.

Трое кинулись к окурку, отталкивая друг друга, пытались им завладеть. Одному удалось схватить окурок вместе с горстью снега; двое, раздосадованные, вернулись в строй. Победитель раскрыл ладонь и разочарованно сплюнул: во время схватки он раздавил окурок. Тем не менее он не расстался с ним — заняв свое место, принялся осторожно выбирать из снега табачные волокна.

Лука Бог молчал, закурил новую сигарету. Иван наблюдал за ним: неужели возможно, что в одном батальоне существуют майор Станкович и Лука Бог? Подпоручик бросил второй окурок, на сей раз к голове колонны. И тут же несколько человек метнулось за ним, Ивану не удалось заметить, кто овладел окурком; хмурые и безмолвные, возвращались солдаты в строй. Лука Бог допил остатки ракии из опустевшей фляжки; подскочил вестовой, подал новую, полную.

Опушкой бежал связной из штаба батальона и кричал:

— На позиции! Чего ждете?!

— Паек ждем, не ори, — ответил Лука Бог. — День длинный, успеем поубивать друг друга.

— Командир батальона приказал вам немедленно закрыть брешь на позициях первой роты! Левее сосен!

Лука Бог отбросил только что зажженную сигарету, теперь к хвосту колонны. Выскочил солдат и наступил на окурок, он давил его, растирал в снегу, а потом молча встал на свое место и во всеуслышание сплюнул.

— Паек получите, когда закроем брешь. Так-то. Здесь мы получили бы по половине. А там, возле сосен, кое-кому достанется по целому. И по две луковицы. Вон наша пушка! Слышите? Наша пушка!

Солдаты повернулись к лесу: им не верилось, что бьет сербское орудие, несколько дней не было слышно его голоса.

— Наш «Данглис»! Теперь больше не будем убегать. Студентик, вот тебе на оба взвода по четыре сигареты. Только выдашь, когда закроем брешь! А вы слушайте меня: когда крикну «Вперед!», вы должны кричать «Ура!», да так, чтобы швабы подумали, будто здесь целый полк. Поняли? Цепью за мной! Реки крови потекут!

Солдаты крестились и шли за ним. Рука Ивана тоже было потянулась сделать крестное знамение, но он удержался — зачем еще и эта ложь? Савва Марич перекрестился дважды, истово, размашисто, неторопливо.

Благо ему, у него и бог есть, подумал Иван, проверяя запасные очки в кармане. И пошел вдоль строя, распределяя сигареты.

Савва Марич остановил его, дернул за шинель.

— Надо делать все, как делают люди, — зашептал ему в ухо, — быть честным и никому не мешать. Не стоит выделяться даже в своей порядочности.

— Вы имеете в виду то, что я не перекрестился?

— Что вам стоит чуть-чуть верить? Никто не знает, откуда приходит спасение человеку.

Иван уныло трусил за Лукой Богом, который, не кланяясь градом сыпавшим пулям, кричал:

— Вперед! В атаку, сербы! В штыки их! Зубами рвать! Реки крови потекут!

Согнувшись, Иван вдруг замер. И чуть приотстал, вдруг захотелось перекреститься. Но было стыдно: непорядочно именно сейчас молиться; он опять пустился бегом. Санитары волокли по снегу раненых. Рота приближалась к участку, по которому бил противник. Ему не удастся преодолеть эти черные выбоины и взметнувшиеся столбы пламени. Сухой жар заполнил горло. Лука Бог жестом приказывал двигаться быстрее. А он, Иван, кричал то же самое солдатам, пытаясь припомнить, что он учил про атаку в Скопле. Он то кричал, то шептал какие-то слова приказа. Старался бежать, но снег доходил до колен, ноги увязали; — лишившись зрения, летел в черную бездну. На миг потерял сознание, у него словно лопнули барабанные перепонки, лишь проверил, не потерял ли очки, и вдруг увидел на расстоянии вытянутой руки окровавленное туловище, без головы, с вывалившимися внутренностями. Он зажмурился. Та же участь ждет и его. В следующий миг, в следующее мгновение! Он зарывался в землю и камень. Господи боже, ты есть! В рот набилась земля со снегом. Череп разламывало. Сквозь грохот разрывов и визг пуль откуда-то Лука Бог командовал роте «Вперед!». Надо. Он приподнялся на четвереньки, осмотрелся по сторонам, стараясь понять, что сталось с ротой и где она; впереди, лежа на снегу, стреляли солдаты, а со склона навстречу им спускалась голубая волна неприятеля. Труба. Две трубы. Теперь совсем иное. Жар и зной, камень и земля швыряют его в мягкую теплую белизну. Его зовет Лука Бог, материт его сестру, прыгает, ищет его среди солдат, которые падают, бросают винтовки, бегут по белой крутизне. Волна голубых шинелей в дыму приближается с занесенными штыками. Нужно залечь и стрелять, вдруг вспомнилось ему. Встав на колено, он открыл огонь. Возле него Станиша, самый красивый парень в роте, вдруг охнул и выпустил из рук винтовку, зарылся головой в снег. Живые стреляли, поднимались, кричали «Ура!». Кто-то звал маму. Опять. На перроне стоит она, мама, не машет, не может руки поднять ему вслед. Почему эти голубые не падают? Они идут пригнувшись, им не страшно. Им не страшно. Почему им не страшно? Его захлестнула волна ненависти, ненависть оттого, что им не страшно, ненависть подняла его, он выпрямился и кинулся впереди своего взвода навстречу голубым шинелям, не сгибаясь, не стреляя. Только ненависть, не страх, потому что у них нет страха. Голубая масса редела, останавливалась, колебалась, падала под снарядами; потом стремительно выпрямилась и ринулась назад в гору. На месте стоял лишь один солдат — высокий, прямой, он стрелял стоя. Иван остановился в удивлении и испуге. Трус! — заорал он. Высокий, негнущийся вражеский солдат в длинной голубой шинели не отступал, целился и стрелял. Иван упал на колено, прицелился ему в грудь, выпалил. Высокий солдат выронил винтовку и стал медленно валиться на спину. Он убил! Иван бросился вперед, приблизился вплотную к этому самому храброму: кровавая пена выступала у того на губах, большие серые глаза с длинными ресницами смотрели без вражды, без страха, равнодушно. Неужели это смерть? Иван глядел на него сверху вниз, видел, как красная струйка вытекала изо рта и исчезала под воротником шинели. Кровь переживает мысль. Иван склонился над солдатом, может быть, он жив, положил ладонь на лоб; прикосновение к теплому лицу поразило его, он застонал и сунул руку в снег, не имея сил оторвать взгляд от больших серых глаз, опушенных девичьими ресницами: совсем молодой! Он убил его! Убил потому, что тот оказался храбрейшим среди своих. Почему он не убегал? Из чувства вражды? Иван погружался в покой серых глаз, чувствуя себя убиенным. Мимо бежали солдаты, он слышал свое имя, но не мог оторваться от света серых зрачков, погружаясь в их бесконечность; в этих голубовато-серых зрачках он видел человека с очками на носу, с искаженным лицом, видел кого-то, продолжавшего существовать.