Добрица Чосич - Время смерти

Вдали по-прежнему стреляли две винтовки. Выл ветер, сотрясая тяжелые ветки орехов, скрипел ими. Река, гудевшая снизу, из села, словно входила в него. Будь в живых его мать Анджелия, что сегодня ночью сказала бы она генералу, командующему армией?

Рядом о чем-то толковали офицеры, что-то говорили ему, о чем-то спрашивали. Он не понимал их слов. Сигарета потухла. Он зажег снова. Ее огонек во тьме стал как бы воплощением надежды. Он хотел, чтобы это было так, и двигал рукой, огоньком рассекая тьму над селом, над родным краем; он делал все более широкие и медленные движения — вел руку от Рудника, через Сувобор к Малену. Генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек не видит во мраке Рудника, Сувобора и Малена. Он не знает, что такое Бачинац. У него на карте это всего лишь высота шестьсот двадцать, господствующая над окрестностями Мионицы. Отличная оборонительная позиция, исходная для атаки на Валево. Нет, господа. Бачинац — это нечто совсем иное; нечто, что не обозначено ни на одной из карт Генерального штаба. Нечто, что известно только ему одному. Он остановил руку. Дрожь пронзила тело под мокрой, тяжелой шинелью.

— Поехали. Я первым, это моя дорога.

…По этой дороге, сидя на белой кобыле между мешками с провизией, он навсегда покинул Струганик и Бачинац и уехал в Крагуевац «за образованием». Мать осталась на перекрестке, глядя ему вслед. Недвижимая, прижавшаяся к изгороди. У нее за спиной желтела листва ореховых деревьев, заполняя небо, они выросли для других, не для него, выгоняемого братьями из отчего дома только за то, что он был самым младшим и самым маленьким. И когда он повернулся, чтобы еще раз посмотреть на мать, ее уже не было. Словно бы поглотила высокая изгородь. Ночью в каком-то селе на Сувоборе, где он лежал рядом с братом в амбаре, у которого плотно были заперты двери, тот сказал: «Не вздумай убегать, задушу как цыпленка». Он был осужден погибнуть где-то там, в неведомом пространстве, и наверняка убежал бы, если б ночь не была такой облачной, а тьма такой густой, совсем как вот эта сегодняшняя. И мать всю ночь шептала ему: «Да хранит тебя господь, Букашка…»

Его бил озноб, слезы обжигали глаза. Хорошо, что темно и дождь. До этого момента за всю жизнь не доводилось ему слышать более важных слов, чем слова матери на прощанье. Ни слова любви Луизы, ни первые звуки детской речи, обращенные к нему, ни похвалы трех королей, ни донесения о победах при Куманове и на Брегалнице, ни слова Путника: «С сегодняшнего дня вы мой помощник, Мишич» — ничто не значило для него столько, сколько слова матери «Да хранит тебя господь, Букашка»…

— По картам, господин Хаджич, вы, должно быть, знаете, что для нас нет лучшей дороги в данном направлении. И артиллерия должна здесь пройти. Нет такой дороги, чтобы по ней не могла пройти сербская артиллерия. Извините, наши дороги непроходимы только для неприятельской артиллерии. Нет, я не сержусь. Но утверждаю: обоз генерал-фельдцегмейстера Оскара Потиорека должен застрять в этой грязи. Ладно, хорошо. Мы обсудим, когда приедем и разместим штаб.

Конь провалился в яму, с усилием выбрался; Мишич едва удержался в седле. Кто-то из его спутников упал в лужу. Лошади испугались, трещали изгороди, слышались чьи-то возгласы. Он не останавливался, продолжал двигаться не спеша, ему было по душе, что только Драгутин покашливал у него за спиной и ласково, негромко разговаривал со своей лошадью, предостерегая ее и о чем-то по-родственному с ней рассуждая.

Стоящий мужик. Брат и травинке и скотинке. Всем сущим на земле владеет; и все, что с неба, принадлежит этому человеку. Сумел найти в себе силы на мосту заиграть. Как сообразил? Как решился? Музыкой, а не саблей собирают людей. Хорошее предостережение штабу армии. Музыкой и песней, а не пощечинами и руганью, господа академики.

— Ты музыкантом у себя в селе был, Драгутин? Говоришь, для себя и для других играл, коли лучше не нашлось? Верно рассуждаешь, Драгутин. Верно. Чтоб уцелеть, все можно попробовать. Скажи-ка ты мне, Драгутин, способны солдаты еще терпеть? Знаю я. Но наступили такие времена, когда сербу приходится терпеть дольше и больше, чем любому другому народу в этой войне. Как считаешь, Драгутин?

Солдат что-то ответил, но кони словно растоптали его слова. А по второму разу спрашивать генерал не решился: не стало ли безразлично солдатам, какое зло и от кого им терпеть приходится? Офицеры догнали их.

Угрожающе гудела во мраке река. Такой гуд в ночи не легко забыть.