Добрица Чосич - Время смерти

Начальник штаба доложил, что противник силами до двух полков с тремя батареями гаубиц укрепился на левом берегу Колубары.

— Вы полагаете, он намерен на рассвете ее перейти? — Мишич спрашивал, дабы услышать еще что-нибудь, кроме такого сообщения.

— Полагаю, да.

Мишич молчал. Если это произойдет, выйдут крупные неприятности. Он потеряет обоз, тяжелую артиллерию, много народу окажется в плену. Части еще больше перепутаются, армия столпится и развалится под Сувобором. И будет еще труднее что-либо предпринять.

— А что наши проклятые союзники, господин генерал? Если они не думают о Белграде и Крагуеваце, то пусть хоть позаботятся о Салониках и Дарданеллах.

— О себе и о своей заднице позаботятся, профессор! — Он крикнул так, что все замолчали.

Рядом раздался винтовочный выстрел. Он прислушался: по дороге катил обоз, шли беженцы. И тут же второй выстрел.

Начальник штаба отправил адъютанта узнать, в чем дело.

А генерал Мишич принял решение немедленно отправиться на позиции к Колубаре и укрепить арьергарды. Ни в коем случае нельзя позволить швабам завтра перерезать шоссе Мионица — Верхняя Топлица. Он попросил еще стакан чая.

Вернулся офицер, которому было поручено выяснить, кто стрелял, следом за ним шел Драгутин, чье покрытое ссадинами и кровоподтеками лицо вызвало недоумение штабных офицеров.

— Из темноты в него! — Офицер указал на Драгутина.

— Прямо по тебе, Драгутин? — переспросил Мишич.

— Дважды. Когда я играл. Из темноты.

Генерал Мишич смотрел на огонь, плясавший в печке. Эти две пули из темноты предназначались ему, Живоину Мишичу. Он помолчал и сказал:

— Но ведь если зрело размыслить, Драгутин, то сейчас не до музыки. — И встал. — Давайте проверим арьергарды Моравской дивизии.

Темнота накрыла холмы, сливовые сады, луга; за спиной генерала Мишича, ехавшего верхом в середине группы, фыркали лошади и тяжко чавкала грязь.

И хотя ничего не было видно, он хорошо знал, где они едут и куда направляются. Все принадлежит ему, этой ночью все принадлежит ему. Он чувствовал, видел, осязал землю. Ту самую, испокон века мучительницу, которую сейчас топтали лошади его офицеров; понимал пот крестьянских работ и изнеможение от пахоты, всегда неизменные предчувствия беды, страх перед всем у этих людей в меховых шапках и шайкачах, угрюмых и озлобленных, тертых и битых. Вон они, здесь, солдаты, за плетнями, в ямках возле костров, сидят и лежат. Мокнут.

— Помогай вам бог, герои! Грейтесь, грейтесь. Носки высушили? Сухие носки здоровье берегут. А почему вон тех ребят, что в грязи уснули, не разбудите? Веток нарубите, камыша принесите. Я знаю, что вы устали, не спали несколько ночей. Но, братья мои и дети, у вас должна быть сила, чтобы не ложиться в грязь и в лужи. Остановим швабов, получите отпуск. Капрал, держи табачку, раздели на всех.

Конь понес его дальше, не успел он что-либо им пообещать. По этой дороге, где они сейчас едут, когда выпадают дожди, ни пройти, ни проехать ни телеге, ни скоту. Глина хватает лошадей за ноги, отрывает копыта.

— Помогай вам бог, герои! И чего вы, люди, огонек побольше не устроили? Швабы на берегу Колубары остановились, не бойтесь. Даже если сумеют на правый берег перебраться, далеко все равно не уйдут. А что нам еще остается делать — надо их задержать. И снова выгнать из Сербии. Как, чем? Да всем, что у нас, сербов, мужиков, есть. Я вас вот о чем спрошу: могут ли швабы дольше нас не спать? Могут ли они быстрее нас двигаться в наших горах по грязи и снегу? Могут ли они терпеть больший голод и холод? Может ли быть храбрей армия, которая невинный да честный народ убивает, а дома его грабит для своего императора Франца Иосифа, чем та, что защищает своих детей и родителей, своих жен и сестер? Я вас спрашиваю не для того, чтоб вы мне отвечали. Я уеду, вы себе сами ответите — кто должен проиграть войну.

Он дал шпоры коню, тот рванул, всадник едва удержался в седле, поехал к кострам и укрытиям. Донельзя истощена и голодна эта земля. Не удобряй ее, не затрачивай столько труда и усилий — травинки б не выросло. А теперь эту почву удобрит солдатский пот и кровь. Часовые в укрытиях остановили его, перепуганные.

— Не кричи, командующий армией едет! Помогай вам бог, герои! Что вы думаете, мужики, каково швабам-то в такую темень да под дождем? Представьте, как бы вы себя чувствовали в такую ночь где-нибудь под Веной, у какой-нибудь речки, в каком-нибудь лесу, когда ни языка, ни дороги не знаете. Мы сильнее, несравнимо сильнее их. Только нельзя того забывать, никак нельзя, что им страшнее, чем нам. Зато мы должны сметливее быть и дело делать. Постарайтесь, как сумеете, завтра до вечера удержать свою позицию. Не беспокойтесь, через десять дней мы другие песни петь будем. Прощайте, братья!