Добрица Чосич - Время смерти

Люди, сидевшие в экипажах, ворчали, слыша его. С ними он объясняться не станет, его больше интересовало, как на берегу Рибницы возникали первые батальоны Моравской дивизии, формировался полк, рождалась дивизия. Вырастала Первая армия.

— Разложите костры, офицеры. Пусть люди отогреются. Скоро и хлебом разживемся.

Он закурил. По берегу Рибницы в темноте уже ломали плетни, разносили ограды, выдирали колья, с трудом, нехотя загорались огоньки. Дождь гасил костры; призраками над головами людей клонились тополя и ивы, за которыми гудела угрюмая, вздувшаяся река. По мосту шли женщины, двигался скот. Этого Мишич и добивался.

— Господин генерал, можно мне на дудке сыграть? — шепотом спросил Драгутин.

— У тебя есть дудка и ты умеешь играть? — и умолк: не оскорбит ли музыка несчастных? Но ведь многие воспримут это как вызов судьбе. А вызов судьбе — сила сербства. Драгутин хорошо знает, что сейчас нужно солдату. — Давай-ка, Драгутин, да погромче!

Солдат извлек из мешка дудку и неуверенно, с дрожью завел какую-то равнинную песню. Женщины накинулись на него с бранью и проклятиями.

— Играй, Драгутин, играй. Ты у меня теперь вместо гаубичной батареи.

Громче и увереннее звучала мелодия. Ее слышали строившиеся в ряды солдаты, ее слышали люди, в шеренгах двигавшиеся к кострам. У некоторых она вызывала злобу.

— Играй, — кричали другие.

Хорошо, шептал он и курил. На мост въезжали телеги, шла скотина. Этого он и добивался. Он прошел по берегу, встал возле моста. Дождь лил. Офицеры и капралы отдавали команды своим людям. Он смотрел. Пока неполных два батальона. Они росли, но медленно; с трудом уходили солдаты с дороги, отделяясь от гражданских. Он тут же, на месте сделал бы капралом солдата, который сумел бы сейчас громко рассмеяться. Повесил бы медаль за шутку.

Драгутин играл мелодию коло. Кто-то из офицеров громко ругался, грозил. Не угрожай сейчас, шептали губы генерала. Им, этим людям, промокшим и простуженным, дать бы по миске горячей фасоли. Или ракией наполнить баклажки. Он спустился с дамбы и пошел по огородам, ступая в глубокую грязь, неторопливо следовал вдоль шеренг, мимо солдат, корчившихся, коченея возле изнемогавших на дожде огоньков. Лиц своих воинов он не видел, и это ему мешало. Но, вероятно, они его видят, и он здоровался с ними, не спеша и тихо, чуть слышно говорил им:

— Страна наша мала. Некуда нам бежать. Швабы навалились на Сербию не для того, чтобы расправиться с негодными и дурными людьми, но чтобы с корнем уничтожить сербский народ. Представьте, сыны мои, что они творят сейчас в селах и городах, которые отняли у нас. Еще хуже и страшнее, чем было летом в Ядаре и Мачве. Потому что мы всыпали им на Цере.

Солдаты молчали; за спиной у них ревела бурная Рибница. Он слышал бы их дыхание и лязг зубов, если б не шум реки и не перестук колес зарядных ящиков, скрип и скрежет орудийных лафетов. Он повысил голос:

— Если мы хотим жить, мы должны остановить недруга и прогнать за Дрину. И мы можем это сделать. Клянусь вам своей жизнью, дети и братья мои, можем.

Солдаты задыхались от кашля. Простуженные, без шинелей и обуви. Насквозь промокшие, десять суток в окопной грязи. Им бы котел горячей ракии да побольше сахара. Он велел собрать командиров батальонов.

— Слушайте, господа. Солдатам сейчас необходима горячая пища. У нас нет времени варить фасоль, поэтому отправьте интендантов в Мионицу за котлами для ракии. Мешок сахара пусть прихватят у лавочника. И вот здесь же, чтоб они видели, поскорее сварите горячей ракии, чтобы досталось каждому.

Он вернулся на дорогу. Драгутин играл всем назло; старики и женщины поносили его. И солдаты-артиллеристы. Пусть злятся и обижаются, пусть ненавидят кого хотят и подряд всех на свете, только пусть не остаются отчаявшимися и подавленными. У Колубары перестрелка прекратилась. Артиллерия из-за Бреждья продолжала действовать. Если сегодня ночью или завтра утром неприятель перережет эту дорогу — единственный путь отступления Первой армии, — кто знает, где и когда он сумеет остановить своих людей. Вдоль канавы, мимо фуражных повозок вернулся он в корчму, сопровождаемый молчаливыми офицерами.

Он сел перед разгоревшейся печью подсушиться и согреться; в неровном свете лампы улыбалось лицо профессора Зарии. Тот устроился так, чтобы быть на виду. Единственное улыбающееся лицо, которое Мишич видел сегодня на всем пути от Крагуеваца до Мионицы, и за последние несколько дней единственное. Кроме лица маленькой Анджи, не расстававшейся с кошкой. Надо будет послать ей орехов из Струганика. Ему принесли липовый чай. Пригласив профессора Зарию сесть поближе, он предложил ему чаю.