Добрица Чосич - Время смерти

— Не надо натощак пить, Иван. Пошли с нами ужинать.

Кто это о нем заботится? Повернувшись, он обнял Богдана.

— Отвечай мне храбро и сурово на один вопрос. Ты мне веришь? До конца?

Горько ему из-за темного кровоподтека на лице Богдана, поцеловал бы он след удара Глишича.

— Верю, Иван. А ты разве сомневаешься в этом?

— Я хочу, чтоб ты сперва выпил литр вина.

— Я не пью.

— Я тоже не пью. То есть не пил. А сегодня вечером пью, сейчас пью.

— Ладно, я выпью пива.

— Давай, только две кружки залпом.

— Идет.

Он заказал пиво и снял очки, чтобы не смотреть через них на Богдана. Ужас! Как же он с одной парой очков пойдет на фронт? Будет ли мама ждать его в Нише? Отец должен знать, когда студенты уходят на фронт. Ладно, он сойдет с поезда, достанет очки и догонит их другим поездом. Улыбка Богдана протянулась от стены к стене, поверх массы голов, пронзила песню, разворошила гул потных голосов. Он шептал Богдану в ухо:

— Я хотел существовать на этом свете. А не проживать жизнь. Существовать или проживать. Ты понимаешь, в чем разница и дилемма? Знать, что ты, или проживать жизнь. Это дано. Но с сегодняшнего дня… Именно с того момента, когда я услыхал скворца на дереве перед казармой, где выстроился наш батальон, и Глишич явился сообщить, что наступил момент отдать жизнь за отечество, мой Богдан, я увидел, как у нас обуглились сердца. У всего батальона разом. А скворец поет себе да поет. Да. Тогда мне захотелось жить. Только жить. Ужасно захотелось. Кровь забурлила. Но не от страха, нет, честное слово. Ты мне веришь? — Он положил руки ему на плечи.

— Я тебе верю.

— Скажи громче.

— Я тебе верю, честное слово. — Богдан осушил кружку пива.

— Жить всю жизнь. Жизнь, а не дух, какие-то идеи, какие-то истины. Настоящая жизнь, Богдан. Вот эта самая, с этим ужасным шумом и отвратительной вонью мяса и вина. И с этой необычной девицей в желтой шали. Которая не знает математики. Спорим, что ей не под силу даже два простых действия. А чего ты, Богдан, хочешь на этом свете? Прости, что я так крупно тебя об этом спрашиваю.

— Если крупно спрашиваешь, крупно тебе и отвечу. Я хочу того, чего нету на этом свете.

— Идеалы, однако, самое жестокое изобретение. Я теперь ненавижу идеалы.

— Ты имеешь в виду родину?

— Не только ее. Я имею в виду всяческие будущие рай. Прости, я их ненавижу. Послушай немного, пожалуйста. Вдруг, честное слово, мне все как-то становится ясно. Будто по бумаге читаю. Будто эти бутылки и фужеры сплошь великие истины. На самом деле в Голубых казармах я усомнился во всех, абсолютно во всех человеческих идеалах, требующих принесения в жертву жизни. И писал об этом Милене, только она не ответила.

— Ты, вероятно, считаешь, что аскетизм является моим идеалом?

— Я ненавижу все, что является отказом от чего-либо.

— Я тоже, Иван, не приемлю отказа. Я хочу, пока живой, полный жизни, изменить этот мир. Я вовсе не монах…

— Я еще не совсем пьян, и не говори, пожалуйста, то, что, тебе кажется, мне приятно слышать. Мне только правда приятна, знай… Все вы, кто хочет революции, кто проповедует справедливость и равенство, кто желает создать рай на земле, все вы требуете жертвовать жизнью. Извини, но это ужасно.

— Но, дорогой товарищ, дело в том, что борьбу за справедливость и равенство на земле я не воспринимаю как жертву. Я ничем не жертвую. Я испытываю огромную радость, не похожую ни на что другое. Я ощущаю в себе жуткую силу. Я испытываю чувство, которому не может быть равным никакое удовлетворение. Это понятно только тому, кто глубоко верует. Тебе ясно?

— Да. Но, извини, ты неубедителен. Жизнь ничему не должна быть ценой. Абсолютно ничему. Взгляни на наших товарищей и подумай: кто из них в последний раз сидит с девушкой, радуется последний раз, последний раз… — Он умолк: девушка в желтой шали улыбалась ему.

— А знает ли твой господин товарищ, когда придет поезд из Ниша?

Все опять пожелтело у Ивана в глазах. Он снял руку с плеча Богдана и допил оставшееся в стакане вино. Богдан взял его под руку и повел сквозь шум, песню, крики.

— У тебя есть сестра, Богдан? — шептал он ему в шею и останавливался, исполненный благодарности, что тот его поддерживает.

— Есть. На четыре года меня моложе.

— Тогда ты понимаешь, что такое вечная любовь. Сестра — это самый невинный грех, да? Тайный грех. Грех мечты. Самый сладкий и самый болезненный. Единственно известное из всех неизвестностей. Это — любовь. Так однажды сказал мой отец. Если б у меня не было сестры, я б и тебя меньше любил. Честное слово!