Николай Самойлов - Ультиматум президенту (сборник)

На следующий день вернулся домой. Зарегистрировал фирму «Эколог» по заготовке чёрного лома и рекультивикационным работам. По закону, всё брошенное в лесу отошло к лесхозу. «Эколог» заключил с ним договор на рекультивационные работы, обязуясь оплачивать за каждую тонну вывезенного чермета по сто рублей. Тогда это было дорого. За сто рублей леспромхозы продавали его в гараже. Мне нужно было вытаскивать его из тайги. Едва начались морозы, начали тракторами промораживать дороги и болота на ручьях наращивать лёд. На вертолётах забросили горючее и трактора, которые стаскивали новые буровые и обсадные трубы к вертолётным площадкам. Вертолёты возвращались с трубами на нашу базу, которую Эколог взял в аренду у НГДУ Войвожнефть. НГДу готовили для продажи ЛУКОЙЛу, поэтому работы приостановили, людей уволили, технику списали, снизив цену Войвожнефти до копеек. В общем работала обычная для тех лет схема приватизации. Мы делали своё дело: разбирали водоводы и стаскивали к вертолётным площадкам дюралевые трубы. На них нашлось много покупателей и среди нефтяников и строителей. Монтажники разбирали буровые вышки. Трубы и вышки у меня купили частные фирмы, занимающиеся бурением. Заработанные деньги позволили закупить финские машины по заготовке и раскряжёвке леса. Это позволило многократно увеличить заготовку древесины. Кругляк пилили на доски и отгружали круглосуточно. Деньги делали ещё большие деньги, но счастливей от этого я не становился.

Я чувствовал, что не моё это дело, не хватает у меня страсти к накопительству. Поэтому, такие как я, миллиардерами не становятся. Азарта не хватает. Меня всегда удивляли люди, у которых при пересчитывании купюр руки тряслись. Я расставался с деньгами легко, спокойно, без тоски и сожалений. По вечера всё чаще накатывала усталость, а с нею появлялась мысль: – Пора, зажился. Второе дыхание появилось, когда пролетал над посёлком кооператива Тиман, бывшего осколком, совсем недавно, известной всей стране империи Туманова. Кооператив занимался дроблением щебня. В годы Горбачёвской перестройки дела у него шли отлично. Гайдаровский шок его убил. Новенький посёлок из двадцати двухэтажных деревянных коттеджей, столовой, клуба, бани с сауной, котельной и гаража уже год пустовал. Пролетая над ним, я понял, что лучше места для лицея найти трудно. От асфальтированной трассы на Ухту до посёлка всего семь километров отсыпанной щебнем, хорошо ухоженной дороги. В посёлке были свет, водопровод. Отапливались домики котельной, работавшей на угле. Река была рядом. Вокруг нетронутая тайга. Идеальное место для воспитания здоровых, сильных, мужественных парней. Администрация выставила посёлок на продажу, просила за него двадцать тысяч долларов. Я поспешил его выкупить, поселил сторожей и приступил к косметическому ремонту домиков, клуба и столовой.

Посёлок идеально подходил под мой план. Дома были двух типов: одни для семей – руководителей и постоянных членов кооператива, в них решил поселить преподавателей. Другие служили общежитиями для рабочих вахтовиков. Это были комнаты, каждая на четырёх человек. При них находились туалет, умывальник и кладовка. После ремонта и установки мебели, в них можно будет поселить сто шестьдесят лицеистов. Огромный, тёплый гараж я решил переделать под спортзал. В финском ангаре, служившем для кооператоров складом, сделать бассейн. Я ходил по посёлку радуясь тому, как хорошо всё складывается и вдруг меня озарило: я понял зачем меня оживили. Когда понял, решил отойти от коммерческих дел и посвятить всю оставшуюся жизнь лицею – своей новой, большой семье. Потратить время и силы на то, чтобы сироты не чувствовали себя обиженными несправедливой судьбой и неласковой родиной. Повзрослев, став умными, знающими, честными патриотами, они помогут подняться с колен России. Покажут всему миру, как нужно жить, любить свою родину и народ. Нет, и не может быть, у человека достойнее и благороднее цели. Для неё можно и воскреснуть и жить.

Через два дня, Христос умрет на кресте и мои скитания по Иудее станут бессмысленными. Не смотря на все мои старания, увидеть его воочию мне не удалось. А, вот, Миша Коган снился каждую ночь. Он смотрел на меня ало – мерцающими, как угли костра под порывами ветра зрачками прищуренных глаз и молчал. Едва заметная усмешка змеилась на его тонких губах. Коган ни о чем не спрашивал, но я и так понимал, что ему известно о каждом моем шаге. Повод торжествовать у него был, но и я ещё не потерял надежду, перехитрив его, осуществить свой план. За неделю до пасхи позвал, умеющего писать нищего – он был у меня секретарём, и продиктовал ему два письма: первосвященнику и наместнику Римского императора в иудее Понтию Пилату.