Александр Клюге - Хроника чувств

Пфёртль вымыл свою машину еще в ночь на пятницу и уже пять часов как едет со своей подругой Хеллой Менгеринг, работающей в «Телефонизации и поясном времени», в направлении перевала Бреннер. Им нужно проскочить, пока не началось настоящее пасхальное движение, поэтому они пьют по дороге кофе, чтобы сохранить бодрость. До двух часов в субботу они добираются до Апеннинской гряды. Они доезжают до Виареджо, едут по приморскому шоссе. Пробуют искупаться, хотя вода и холодная, это все же возможно. На них кричат спасатели, потому что в этом месте купаться запрещено. Они никого не знают в этих местах и едут во Флоренцию, где в пасхальное воскресенье не купить ничего интересного. Проявив хитрость, они проезжают на обратном пути перевал в ночь с воскресенья на понедельник. Движение значительно менее оживленное, чем в ночь на пятницу. С середины понедельника они отсыпаются — все было очень дорого, хотя ничего покупать не пришлось, а во вторник с утра им уже на работу.

Инженер Юнгхайнрихотправляется в субботу в два часа дня с четырьмя детьми и женой «обслужиться» в заведение, где подают жареных цыплят. Пиво (приятное, поданное в бокале) оказывает на него в это время дня своеобразное отупляющее воздействие. Воспоминания, в результате пробуждающиеся, можно сказать: значение пива, — не совпадают с реальной ситуацией. Юнгхайнрих требует управляющего и предъявляет ему претензию. «В любом заведении я могу получить цыпленка через три минуты. Здесь же я жду уже час!» — «Дело в том, что мы подаем свежеподжаренных цыплят. Если вы желаете получить подогретого вчерашнего цыпленка, это можно устроить за две-три минуты, пожалуйста!»

Юнгхайнрих: «Ничего себе выбор!»

Ладно, поедим, говорит Юнгхайнрих. Все без толку. Всякое раздражение вредно сказывается на желудке. Он не хочет добавлять к несчастью неряшливого обслуживания еще и ущерб здоровью.

Когда он смотрит на свою жену, его одолевает усталость.

Дети ведут себя пристойно, жена следит, чтобы они не баловались. Семью ждут долгие выходные, полные «свободы, понятой как свобода досуга».

У Штеффи Хазелоффвыпуклый лоб. Волосы заканчиваются легким светлым пушком. В кафе есть зеркало. Сидя на своем месте, она может смотреться в него, прилизывая щеткой для волос свою новую прическу, с двумя закрепленными заколками хвостиками по бокам. Брови резко подведены черной тушью, на веках густо положенные зеленые тени. Теперь она встала перед зеркалом и продолжает причесываться, все только потому, что одна из вновь вошедших женщин сказала: «Какие шикарные волосы». Парень из того же кружка пробует согнуть вместе два кольца, которые он выпросил у одной из девушек, чтобы получилось одно кольцо. Другая девушка говорит: «Раз Мари-Лу дала тебе свое кольцо, это не просто так». Штеффи примостилась к своему приятелю и шепчет ему на ухо: «Я тебя люблю». Он: «Можешь оставить это при себе». Она: «Тогда можешь поискать себе кого-нибудь получше». Несмотря на веселье, ничего сейчас не происходит. Он слишком равнодушен, и ее смех, блеск зубов, которые она обнажает, морщинки на лбу, движения глаз — все или раньше времени, или с опозданием, не в такт. «Ничего не движется».

Уж как-то пасхальную субботу надо провести.

Хайнц Лёве,шофер, заплетающимся языком говорит хозяину заведения, в котором сегодня кухня не работает, подают только напитки: «Америкашек и русских надо заткнуть в Индокитай». Двинувшись в туалет, он останавливается на полпути и снова возвращается к стойке: «А если китаёзы полезут, они свое получат». — «Ты голова. Сколько всего читаешь», — отвечает хозяин. «Больше я тебе пока ничего не скажу», — говорит на это Лёве и направляется в туалет, чтобы освободиться от поглощенной жидкости. Четыре выходных подряд совершенно подавили его. Так что он «профилактически»решил набраться по полной. До понедельника ритм прохождения этих дней у него не наладится, а тут-то они и закончатся.

Филипп Далькенрешил посвятить страстную пятницу и субботу теории. Он раздобыл проигрыватель, став независимым от радио, приготовил книги.

«Поскольку реальность при отсутствии всякой другой убедительной идеологии сама себе становится идеологией, требуется лишь одно легкое усилие духа, чтобы отбросить эту всемогущую и в то же время ничтожную кажимость».

На протяжении нескольких часов Филипп Далькен пытается добиться этого «легкого усилия духа». Однако это удается ему лишь с большой подготовкой, с присущей ему силой «всего мышления». Этот тяжеловесный Гегель вечно лишает его маленьких открытий. Он чувствует себя еще не вполне готовым. Он хочет предстать перед другими людьми лишь тогда, когда ему будет что сказать им [54].