Александр Мильштейн - Пиноктико

Вполне могло быть, что оно попало в мой пластилиновый сон из крана или вынырнуло из стока раковины… Где всё это загустело в уртюпа — краска, мочевина и что-то ещё… В сгусток моей гомофобии… Который перемещается теперь по сточным… и водосточным трубам… Иногда застревая…

«То есть мой сон мог быть гораздо, гораздо омерзительнее… Хорошо ещё, что я всё не помню…» — думал я…

Теперь я уже не сомневался, что это был сон… Что я не ходил в туалет, не встречал там Уртюпа, не рисовал его портрет, не дрался с ним на утюгах…

А куда мне надо было отнести одиночные светлые окна в небоскрёбах, которые стояли напротив? Я видел там светлые окна, но спали дужи или бодрствовали, я не знал… Мне захотелось вдруг пойти к ним… Сверху посмотреть на зону уртюпов… Из какого-нибудь пустого офиса, точнее, из офиса, заполненного бессонными дужами… Я вспомнил, что там работает и мой знакомый, с которым к тому же я через день должен встретиться… А так как я был не уверен, что с тех пор, как я оказался в зоне, прошла одна ночь… А не год или два, или двадцать лет… Открытых дверей Домагштрассе…

То почему бы мне было не встретиться со Штефаном прямо сейчас? Что, если это он там и сидит, в одном из светлых окон, и делает горящую работу…

В общем, насколько я помню, я покинул ночью казарму, в которой находится ателье Дженни, именно с такой целью — посмотреть на всё это с высоты небоскрёба, в котором к тому же мог быть необходимый мне дуж…

«Неге we go, — бормотал блаженный Боб Росс, скребя экран мастихином, — here we go…».

По этому же баварскому каналу — «Альфа» — после Боба Росса, как правило, идут картинки, передаваемые камерами орбитальных станций… Под музыку в духе Classic Lounge Night Flight проплывает голубая планета, так хорошо всё видно… Береговые линии континентов с такой точки зрения кажутся берегами Норвегии… да-да, всюду — Норвегия, потому что гигантские заливы — моря, по сути, превращаются с такой высоты во фьорды… Там, где приоткрыт облачный покров… Я периодически это вижу с детства — после ночной изостудии Боба Росса, на которую я всегда попадаю случайно, когда переключаю каналы, ища что-то другое…

Here we go, folks, here we go…

Вывалившись во двор, я увидел костёр, я увидел человека, подкладывавшего в огонь белые доски…

Это был не Уртюп, во всяком случае, не тот… Тоже довольно запущенный, но от него не воняло… И он не стал меня спрашивать, гомик я, художник я… А молча протянул мне миску с супом.

Я взял из вежливости, думал сделать вид… Но как-то случайно ложка оказалась у меня во рту…

А суп был рыбным и довольно-таки вкусным…

И протеиновый, судя по всему, человек наливал мне в пластиковый стаканчик водку…

Всё, что он хотел взамен, — какую-нибудь историю… А так как водка развязала мне язык, я рассказал ему о том, как меня нашли…

При этом на душе у меня стало как-то тревожно, я подумал, что некогда не покину эту зону…

Незнакомый Уртюп слушал молча, только покачивал головой и подливал водку в стаканчики…

К костру подошли ещё два человека, один из них был в тулупчике… Я задал дурацкий вопрос: «Вы художники или цыгане?» Один из них посмотрел на другого, тот пожал плечами и достал целлофановый кисет с табаком и — тоже целлофановый, но маленький и не цветной, а прозрачный — кулёчек…

«Трава на меня вряд ли подействовала, — подумал я, когда мы выкурили косяк. — Я такой и был, точнее, ночь такая… Скорее, водка, почти что на голодный желудок… А может, и всё вместе, кумулятивный эффект…» — вспомнилась мне в этот момент машина… Нет, не красная, которую я видел в детстве, когда съел белладонну… А бело-зелёная, которую видел не так давно возле театра «44»… Белый «Мерседес», весь разрисованный зелёными листьями канабиса, с огромной надписью на боку: «WODKA»…

Я не знаю, что за клоун на ней ездит, она стояла припаркованная…

И я так и не дошёл в ту ночь до офиса, где сидит Штефан… Я куда-то пошёл вместе с художниками, от костра, который мы погасили, помочившись на красные угли…

Дальше был лабиринт, заставленный старой мебелью, и где-то в конце этого лабиринта стоял Уртюп — перед проигрывателем — и ставил пластинки… Лица людей, которых я замечал в глубине того или иного кресла или на полу, прислонившихся спиной к дивану или к чьим-то ногам, были нейтральными лицами, художник в тулупчике, который он не снимал, хотя в лабиринте было очень жарко, рассказал мне, что он с приятелем снимает огромное ателье — размером с баскетбольный зал, в Хайдхаузене, на выгодных условиях… Они платят картинами… По одной картине от каждого из них раз в два месяца… Я поинтересовался, что они рисуют… Художник пожал плечами, и я тогда спросил: «Своё ателье?»